Новый перевод «Пути Абая»

АНАТОЛИЙ КИМ: «МНЕ ПОМОГАЛ АРУАХ САМОГО АУЭЗОВА»

– Когда два года назад, – говорит Анатолий Андреевич, – Мурат Ауэзов обратился ко мне с просьбой сделать новый художественный перевод эпопеи «Путь Абая», я согласился не сразу. Ведь это не рядовая работа, а вошедшая в золотую серию «Всемирная литература» классика. Однако, внимательно перечитав еще раз роман и сравнив его с новым подстрочником, который начали переводчики Кайсар Жорабеков и Мырзахан Тнимов, я понял, что должен сказать «да». Прежний перевод «Пути Абая» сделан шестью литераторами.


Памятник Абаю на Чистых прудах в Москве


Представляете концерт Чайковского, сыгранный попеременно шестью музыкантами? Тут как бы каждый из них ни был талантлив, получится эклектика. Что и сказалось на переводе романа. Кроме того, прежний перевод осуществлен в тяжелые для литературы времена, когда существовали четкая установка на идеологически «правильные» принципы, цензура… Если, скажем, тот же Ауэзов избрал себе в положительные герои человека из байского рода, то в русском переводе это должен быть сознательный товарищ с передовыми взглядами и такой же передовой позицией в классовой борьбе. Он должен стоять на стороне бедных и враждовать с отцом не потому, что у них возникли этические и философские противоречия, а потому, что Кунанбай, согласно идеологической установке, жестокий бай¬феодал. Но мог ли дать такое толкование Ауэзов, если он создавал эпическую картину жизни степного общества? Ведь в те времена баи были выразителями культурных начал народа. Кунанбай у Ауэзова – очень сложная фигура, он на уровне шекспировских героев, которых невозможно оценить однозначно. А при тогдашнем переводе были сознательно упущены крайне существенные детали, из-за чего он выглядел злодеем и угнетателем. Таких моментов в романе было немало, и создавались они тонко и искусно.

     – Но эти перекосы были видны, наверное, не только вам?
     – Безусловно. Первый, кто серьезно заговорил о необходимости нового перевода, – Абдижамил Нурпеисов. Понимал это и сам Ауэзов, который во многом не соглашался как с переводчиками, так и с редакторами. Потому, очевидно, и редакций романа было несколько. Но Мухтар¬ага действительно был обречен на компромисс с тоталитарным режимом. Хотя талант взял свое: первый том романа-эпопеи сразу после выхода был удостоен Сталинской премии, а после публикации второго тома Ауэзов получил Ленинскую премию. На новом переводе настаивал и такой знаток казахского и русского языков, как Герольд Бельгер. Заявил об этом же в недавно изданной в Россией в серии «ЖЗЛ» книге об Ауэзове «Трагедия триумфатора» и сегодняшний московский биограф писателя Николай Анастасьев. В общем, Мурат Ауэзов, с которым мы дружим с молодых лет, благословил меня на этот труд. Я почувствовал, что смогу, хотя передо мной встала очень трудная задача. Ведь я не эпический писатель, а у Мухтара Омархановича – эпическая широта.

     – Чтобы постичь ее, требовалось перейти в другой ранг?
     – В другую весовую категорию. Я же философский лирик, так сказать, средний вес, а передо мной – произведение тяжеловеса. Например, свои романы я писал всегда быстро. Даже над самыми большими работал не более полугода. А тут два года в одном и том же материале! Хватит ли меня на сохранение художнической концентрации? Перевод – дисциплина серьезная. Взять словарь, переложить лексику одного языка на другой, сохранить конструкцию предложения – не что иное, как подстрочник. А перевод художественный – это сотворчество. Ты сливаешься с автором и вместе с ним пишешь его произведение на другом языке. Таким образом, год, что был отведен мной на перевод двух книг первого тома, я, считайте, прожил с Мухтаром Ауэзовым. И его аруах мне помогал, давая внутренние силы. Можете называть меня мистиком, но я постоянно чувствовал его присутствие во время работы.

     – Наверное, он радовался, что наконец¬то с книгой делают то, что нужно?
     – Да, и, как мне кажется, помогал. Если что¬то мне было нужно, оно тут же у меня получалось. Работал я как никогда в жизни – каждый день без выходных с 10 утра до 12 ночи с двухчасовым перерывом на обед, потому что была просьба успеть к 110-летию Ауэзова перевести первый том романа. Я пообещал, и вот две его книги готовы и отпечатаны, чем я счастлив.

     – Когда половина работы завершена, что вам открылось на этом пути?
     – Прежде всего совершенно потрясающее пространство еще не освещенной в мировой литературе культуры кочевой цивилизации. Они были скотоводами и круглый год шли вслед за солнцем – с весеннего джайляу на летнее, с летнего на осеннее, с осеннего на зимнее. Они постоянно присутствовали внутри природы и существовали вместе с ней. Так столетие за столетием. Подобная жизнь сформировала особый тип обитателя этой земли, особую культуру, искусство, понятия о прекрасном и совершенно особые интеллектуальные качества.

     – В чем их особенность?
     – Испытывая бесконечные сюрпризы стихии и перемены погоды, люди должны были ежедневно решать жизненно важные вопросы. Это выработало способность быть готовым ко всякого рода неожиданностям и необходимость быстро находить выход из той или иной ситуации. То был особый тип интеллекта, который я для себя назвал универсализмом.

     – Ориентироваться на местности, во времени, в переменах?
     – Вот именно! Самый яркий пример такого действа – это когда Абай, одолев русский язык, смог прочесть пушкинского «Евгения Онегина». Его потрясла Татьяна своим письмом Онегину, он перевел его на казахский язык и тут же сочинил музыку, сделав, таким образом, это любимой песней степи. Этот пример импровизаторства поразителен еще тем, что одной песней Абай сближает казахов с русскими. Отношение казахов к ним, как вы понимаете, в ту пору не могло быть однозначным. Случилась колонизация, пришли имперские силы, и было естественное желание у казахов сохранить себя через отчуждение.

Абиш Кекильбаев читает доклад на торжественном собрании в театре оперы и балета им.Абая


И до перевода Абаем письма Татьяны, до создания этой полюбившейся всем в степи песни у них, как мне кажется, не было понимания русской души.

     – Что легче всего вам удавалось при переводе?
     – Созвучной, близкой и понятной была для меня лирическая тема. Прежде всего это первая любовь Абая – Токжан. Здесь я полностью, как говорится, попадал на свою природу. Большое удовольствие испытал я и при описании сцен с Айгерим – любимой женой Абая. Вообще та и другая истории удивительны – в них абаевское чувство к женщине предстает как бы в двух ипостасях. По¬моему, это очень верная, жизненно оправданная находка Ауэзова, и во всей этой любовной линии он не только эпик, но и глубочайший лирик. Переводя, я как бы прикасался к святыням нежной и трепетной абаевской души. Мой учитель по литературному переводу Николай Михайлович Любимов говорил, что переводить нужно не слова, а чувства. Может быть, благодаря этому мне как¬-то сразу открылся и образ самого Абая, неуемность его одаренной натуры. Мне был интересен каждый этап жизни Абая, каждый поворот его судьбы. Я не переставал удивляться тому, сколь универсально изобразил Мухтар Омарханович эмоциональную и духовную жизнь Абая, чистоту и горячность чувств, стремление к знанию и откровения души, нравственные искания и поэтический полет.

Мемориально-музейный комплекс в урочище Жидебай   

– А что было переводить трудно?

     – Батальные сцены. В романе казахи часто ссорятся, воюют между собой, причем делают это, сидя в седле. Такой бой со всеми его тонкостями и особенностями был для меня внове. В прежнем переводе книги эти стычки и столкновения передавались скупо. Но я почувствовал, что там есть еще какие¬-то детали, особые физические движения, своя психология, стратегия, тактика, хитрость… Непросто далось осмысление другого очень серьезного, если не основополагающего момента эпопеи – это взгляд главного героя на мир и человека, свой народ и национальную культуру, самого себя в контексте времени. Вкладывая в Абая многое от своего собственного «я» и останавливаясь на основных, нередко переломных вехах его судьбы, Ауэзов дает в динамике и свою философию. Прежде в русском тексте это отсутствовало. Была только событийная, биографическая сторона, где Абай главным образом защитник бедняков. Все это так, но в оригинале идет еще и сложнейшее развитие его философских начал, размышления над важнейшими проблемами бытия и озарения ума, укладывающиеся в поэтические строки. Процесс этот мне нужно было уразуметь и правильно зафиксировать в переводном варианте. И вот эту философию, заложенную в образ Абая, равно как и философию самого Ауэзова, я через эту работу и постигаю, поскольку перевод еще не закончен. В последующих двух книгах второго тома Абай взрослеет, мужает, мудреет, пишет свои знаменитые «Слова назидания»…

     – Вы казахстанский человек. Это помогало вам в переводе?
     – Вместо ответа приведу только один эпизод из детства. Я родился перед войной, а после жил с родителями в городке Уштобе. И вот как¬то во дворе женщина¬казашка разожгла костер и пекла лепешки. Помню, как я, зайдя с подветренной стороны, вдыхал исходящий от костра аромат, и это доставляло мне наслаждение. Я ни о чем не думал, просто стоял. А она взяла вдруг прихватила горячую лепешку юбкой, отломила кусок и подала мне. Не знаю, как удержал я в руках то бесценное лакомство, но аромат и вкус той лепешки я помню по сей день

Беседовала Людмила Енисеева-Варшавская
«Известия-Казахстан»
Рейтинг: 
Средняя: 3.3 (4 votes)

Комментарии

Большая делегация дернула в Семей на бухалку.

Отбухалась? Приехала обратно?