«Интернационализм и космополитизм сейчас непопулярны». Есть ли в России национальное единство?

Сравнительно недавно Россия отпраздновала День народного единства. В преддверие государственного праздника ВЦИОМ опубликовал результаты опроса об общих ценностях, из которого следует, что главными символами России являются народ (9%), любовь к родине и патриотизм (8%). Поровну набрали также большая территория, медведи, миролюбивость, президент и природное богатство (3%).

Republic встретился с директором Центра теоретической и прикладной политологии РАНХиГС, автором работ о национализме, национальных государствах и миграции Владимиром МАЛАХОВЫМ чтобы поговорить о состоянии национального проекта и единых ценностей в современной России.

– Как вы относитесь к результатам опроса ВЦИОМ?

– Опрос меня как раз порадовал. Отвлекаясь от того, насколько он отражает реальную картину. Мы все знаем, что любые опросы – это сомнительный на самом деле метод. Но будем считать, что он что-то отражает – и тогда получается, что мы нормальное общество. Если посмотреть, как отвечают на подобные вопросы, скажем, немцы или французы, результаты будут очень похожими. Что-то из массовой культуры, что-то из школьной программы по литературе, что-то из того, что люди часто видят по телевизору. Наше общество в этом опросе демонстрирует себя вполне европейским. Куда делись эти 80% «крымнаша»? 12% считает это большой ценностью [столько респондентов опроса назвали присоединение Крыма «важным историческим событием» – Прим.ред.]. Никакого Сталина там нет, что тоже довольно любопытно.

Почему среди скрепляющих нацию произведений культуры нет ни одного созданного за 30 лет существования постсоветской России?

– Возможно, должно ⁠время ⁠просто пройти, чтобы что-то отстоялось. Толстой тоже не ⁠сразу был оценён, как известно. Я уже ⁠не говорю про художников, у которых 50 лет временного лага требуется, ⁠чтобы быть признанными. Короче говоря, мне здесь не видится ⁠особой проблемы. Мы – нормальное общество.

– То ⁠есть остается просто дождаться смены поколений?

 

– Да. Опять же наша визитная карточка, «джентльменский набор» для внешнего наблюдателя – Толстой, Достоевский, Чехов, Тургенев. Это то, что можно предъявить миру. Сорокина ведь не предъявишь пока.

– Что вообще можно сказать о гражданской нации в современной России, она хотя бы существует? Или её еще предстоит построить?

– Вообще сама тема national building дезориентирует. Когда мы употребляем такие слова, мы держим в уме некую культурную целостность, консолидированное сообщество – монолитное, сплочённое, объединённое и культурно, и политически. Такой нации не существует нигде и никогда, это фикция. Это проекция на общество чьих-либо ожиданий. Чьих – вот вопрос. Иначе говоря, «нация», как и «народ», принадлежит к числу понятий, за контроль над значением которых постоянно идёт борьба. И с чего мы взяли, что какие-то агенты публичного дискурса имеют монопольное право определять это значение?

Для кого-то национальное сообщество – это общее происхождение, для кого-то – совокупность налогоплательщиков. Это разные проекции, разные способы вообразить нацию. Не говоря уже о том, что образы нации властвующих и подвластных различаются. Поэтому само допущение, будто нацию можно создать, «построить», и она появится в качестве субъекта, монолита – это иллюзия.

Прежде всего, иллюзия элит, которые хотели бы сформировать надклассовый консенсус. Преодолеть колоссальный разрыв между верхами и низами, между, скажем, главой холдинга, который может позволить себе частный самолёт, и человеком, которому не хватает на трамвай. Разве они члены одной общности? В культурном отношении они, возможно, что-то разделяют. Иронию судьбы под Новый год смотрят, например. В других отношениях они члены разных общностей. Их примирить невозможно. Во всяком случае до тех пор, пока те, кто наверху, не сделают конкретных шагов, которые убедят нижних в обратном.

– Но есть традиционный, в крайней форме развиваемый националистами нарратив о том, что только в условиях национальной солидарности может сложиться ответственное, субъектное общество, которое не станет мириться с коррупцией и авторитаризмом.

– Ну конечно, как только кто-то придумает формулу единства, тогда сразу всё заработает! Это иллюзия. На этот раз уже не со стороны бюрократии, а со стороны низовых общественных активистов. Если уж пытаться дать какое-то определение нации, то нация – это сообщество коммуникации. Точнее, пространство коммуникации, и сообщество, которое внутри этого пространства формируется.

Что делает чилийцев чилийцами? Ведь половина из них Пиночета ненавидит, а половина его боготворит. Но они – члены одной нации, как раз потому, что они к этой фигуре неравнодушны. Нам до Пиночета фиолетово. Что делает испанцев испанцами? Разногласия по поводу оценки Гражданской войны 1936 года – постфранкисты или поcтреспубликанцы. А сегодняшних американцев делает нацией либо ненависть, либо любовь к Трампу. Иными словами, то, что конституирует нацию – это неравнодушие по поводу вашей повестки дня, по поводу того, что происходит в вашей стране. Нация это общее пространство дискуссии, а не культурно-политический монолит.

– Значит нация это и есть внутренний конфликт?

– Да. Её нельзя без этого вообразить, иначе это не более чем плод бюрократических фантазий.

– Но ведь конфликт имеет свойство во что-то выливаться – мы видим как Каталония, например, изо всех сил стремится отделиться от Испании. А в России сепаратизм является вообще чуть ли не ключевым сюжетом администрации.

– У нас эта проблема во многом надуманная. Не считая Чечни в 1990-е, но это особая тема. Если посмотреть на другие регионы, то у них нет ни ресурсов, ни желания отделяться. А у центра есть множество рычагов для удержания их вместе. Это монетарные, кредитно-денежные рычаги, это военные округа, которые проходят поверх границ регионов и так далее. Сепаратизма на низовом уровне нет. Это пугалка, которой стращают людей, чтобы увеличивать рейтинг «Единой России», которая, кстати, на страхах распада сколотила первоначальный политический капитал.

- В последние 5–10 лет мы наблюдали попытку выстроить общество вокруг так называемых традиционных ценностей – пиком, наверное, стал Крым и последовавшая риторика осажденной крепости. Однако сейчас об этом как будто все чуть-чуть забыли. Не сработало?

– Это связано, наверное, с тем, что у национализма есть компенсаторная функция – способность лечить или, по крайней мере, облегчать коллективные травмы. А травма распада СССР была действительно очень болезненной. Она, видимо, до сих пор не изжита. Мы не обсудили её ни внутри России, ни с нашими соседями. С Украиной обсуждать теперь поздно. Но был какой-то момент, когда это всё можно и нужно было обсуждать.

Эта тема не продумана – не в последнюю очередь потому, что когда мы говорим о распаде СССР, мы путаем два разных процесса: коллапс политико-экономического режима и коллапс многонационального государства. Это разные процессы. Одно дело режим, командно-административная экономика, однопартийная система и т.д., и другое – многонациональное политическое общежитие. Режим утратил жизнеспособность к концу 1980-х, многонациональная полития – нет. Центробежных тенденций у нас до этого времени не было, не считая Прибалтики, конечно. Распад на отдельные «национальные государства» инициировала Россия, которая объявила о своей независимости в июне 1990. Но большинство граждан тогдашнего Союза выступали за его сохранение в обновленном виде еще весной 1991-ого. А среднеазиатские республики вообще тянули с объявлением независимости до поздней осени, уже спустя месяцы после путча. Так что считать, что союзное государство рухнуло под напором периферийных национализмов это постфактическая рационализация.

– Но национальные республики внутри Российской Федерации до сих пор иногда напоминают о своей автономии.

– Во-первых, это в первую очередь стратегия региональных элит, их борьба за перераспределение ресурсов и полномочий, их торг с центром. Во-вторых, не будем смешивать легитимное стремление к автономии, т.е. определенной степени самоуправления, и сепаратизм. У нас ведь нет реального федерализма, государство у нас, по существу, унитарное. Региональные элиты время от времени используют такого рода карту для изменения позиций в торге. В своё время [Муртаза] Рахимов, президент Башкирии намекал на этнические волнения, которые он может организовать, если его снимут. Оказалось, что не может. Нет такого ресурса, не готов был башкирский народ отделяться от России. Как говорят в Дагестане, «мы никогда добровольно в Россию не входили, и мы никогда добровольно из неё не выйдем».

– А с прохладным отношением части общества к представителям южных республик или соседям по СНГ?

–Латентная ксенофобия есть везде, во всех обществах это можно проследить, даже между регионами идет взаимная идиосинкразия, и мы не исключение. Но вытекает ли из этих фобий способность к социальной мобилизации? Захотят ли люди из-за того, что им кто-то не нравится, объединиться?

В  нашем обществе, например, распространено высокомерное отношение к людям с определенным разрезом глаз. Мои друзья из Якутии жалуются, что они чувствуют себя иностранцами в собственной стране. Их не то чтобы дискриминируют, но постоянно как будто намекают, что они граждане второго сорта. Означает ли это, что завтра будет узаконена дискриминация по этническому признаку? Нет, конечно. Более того, у нас есть законы, гарантирующие защиту и от дискриминации, и от «разжигания межнациональной розни».

– Да, но возможен ли в такой обстановке гражданский национализм, какое-то активное желание сосуществовать в одном организме?

– Думаю, гражданский национализм – нереалистичная опция для постсоветского пространства. Когда постсоветские националисты, будь то в России, Украине или в Азербайджане, говорят о «гражданской нации», они часто лукавят. В конечном итоге они имеют в виду не демос, а этнос. Они начинают с того, что нам/им нужна политическая нация, нация как сообщество граждан. Но кончают они тем, что все эти граждане одного рода-племени. Нация оборачивается этнонацией, сообществом происхождения. И если вам с происхождением не повезло, то вам надо либо ассимилироваться, подстраиваться под ту реальность, которую вам навязали националисты, либо чемодан-вокзал – и далее в зависимости от местонахождения.

Аргументация русских националистов зеркально отражает аргументацию периферийных националистов. Периферийные националисты нам говорят: «СССР был господством русских». Националисты русские им возражают: «СССР был антирусским государством, в нем господствовали нерусские». Ни те, ни другие не правы. СССР не был господством какой-либо этнонациональной группы. Он был господством коммунистов. А у коммунистов нет национальности.

Что касается сегодняшних дебатов о русской нации, то позиция националистов здесь изначально проигрышная. Они либо трактуют понятие «русские» в эксклюзивном этническом смысле – то, что мы видим, когда они на своих маршах скандируют «Россия для русских». Либо они трактуют это понятие инклюзивно, великодушно предлагая нерусским включиться в русский «суперэтнос». Правда, забывая при этом спросить нерусских, хотят ли они этого.

– С чем связано затухание проекта русского национализма? Недавно закрылся «Спутник и Погром», последнее заметное явление на этом поле, причем с формулировкой «тема больше не интересна читателям».

–Национализм в России изначально был маргинальным, с момента своего возникновения. При всех всплесках относительной популярности отдельных лидеров этого движения. Это отличало наш национализм от, скажем, национализма в Восточной Европе. Там векторы демократизации и национализма могли совпадать, и долгое время совпадали. Лозунги национального возрождения, национальной независимости звучали в унисон с либерально-демократическими: прочь от авторитаризма, да здравствуют индивидуальная свобода и права человека.

А что означали либерально-демократические лозунги у нас? Прочь от авторитаризма, прочь от национальной традиции. От традиции, идущей от Ивана Грозного к Сталину. Движение к демократии и национальному возрождению вели в разные стороны. Либо вы демократизируетесь, и тогда отказываетесь от имперского и прочего величия. Либо вы величие сохраняете, но тогда вы не можете демократизироваться.

– Но сейчас-то вроде демократизироваться никто не спешит, в чем тогда дело?

– Сейчас власть перехватила эту повестку. Сначала «Русский проект», который «Единая Россия» запустила в 2007 или около того. Они стянули повестку на себя, не оставив националистам пространства. Затем крымская история, которая добила наших националистов, расколола их и сделала невостребованными.

– При этом всё равно даже условные российские либералы, люди, мечтающие о каком-то светлом будущем с демократическими институтами и независимой судебной системой, раз за разом, особенно когда речь заходит о международных примерах, о Европе, демонстрируют удивительно далекий от западного уровень ксенофобии.

– В нас глубоко сидит мечта об апартеиде. Мечта о демократии «только для белых». Вспомним хотя бы отношение россиян к выходцам из Средней Азии. Заметьте, как рынок натурализирует различия. Вы можете провести у себя дома «евроремонт», можете, если хотите сэкономить, – «укроремонт», а если совсем плохо с деньгами – нанять условных таджиков. Получается, что «таджик» априори находится внизу социальной лестницы. Это его свойство – быть маляром, разнорабочим, носильщиком, уборщиком и т.д. То есть, дело не в том, что так сложились обстоятельства, а в том, что у него, «таджика», цивилизационный код такой. И люди не только свыкаются с этой верой, но и хотят, чтобы такое положение вещей сохранялось.

Такая вот мечта об апартеиде. Ее разделяют многие более-менее благополучные люди, которые боятся потерять свое благополучие. И заметьте, к ней охотно присоединяются и вчерашние мигранты. Те, кто уже интегрировался и воспринимает себя как часть «принимающего сообщества».

– Внутри ЕС жители бывших стран соцлагеря тоже отличаются заметно более низким уровнем терпимости. Чем это объясняется?

– Прежде всего, чувством незащищённости. У среднестатистического жителя какой-нибудь страны Западной Европы есть ощущение достаточно серьезных гарантий экономической безопасности, того, что дает ему welfare state. А вот у восточных европейцев – скажем, поляков, работающих сантехниками в Великобритании, есть ощущение, что они по отношению к британцам люди второго сорта. Для них потенциальные конкуренты на рынке труда, не говоря уже о социальных гарантиях – лишняя головная боль.

В Саксонии, где количество проголосовавших за ультраправую «Альтернативу для Германии» доходило до 30%, люди говорили так: «Вы рассуждаете об интеграции мигрантов, а как насчет того, чтобы интегрировать нас?». Это люди, страдающие от безработицы, урезания социальных выплат, невозможности встроиться в передовые сектора экономики.

И все же я бы не стал преувеличивать успехи правых популистов. Они внушительны, но не ошеломительны. Это во-первых. Во-вторых, надо понимать, что поддержка ультраправых – это скорее сигнал существующей власти, чем желание видеть в ультраправых альтернативу этой власти. В конечном итоге дело упирается в противоречия глобального финансового капитализма, а не в мигрантофобию. В-третьих, есть не только правый, но и левый протест. Вспомним впечатляющее выступление Меланшона во Франции [Жан-Люк, лидер движения «Непокорённая Франция»] и 40% Джереми Корбина в Великобритании. Радикализация настроений идет не только вправо.

– Но влево явно меньше.

– По-видимому, потому что интернационализм и космополитизм сейчас непопулярны. Сытые самодовольные глобалисты, воплощением которых являются фигуры типа Хиллари Клинтон, вызывают отторжение. Трудно быть интернационалистом, если у тебя такие союзники.

– Политический мейнстрим до сих пор не продемонстрировал никакого внятного ответа на этот вызов.

–Какая-то пацификация общественного мнения возможна только в случае сокращения социального неравенства. Почему радикализация настроений невелика, скажем, в Швеции? Почему шведы готовы поддерживать мейнстрим? Потому что он способен обеспечивать приемлемый уровень социального неравенства. У нас, кстати, уровень социального неравенства неприемлемый. Так что ожидать «народного единства» определенно не приходится.

http://worldcrisis.ru/crisis/3205607?COMEFROM=SUBSCR&fbclid=IwAR2erbcWhy4FEGoJsiio3qNebvU92-GboH6poPWKlnx8piTfT0XYLTu24FY

Рейтинг: 
Средняя: 5 (1 vote)