Толганай Умбеталиева, генеральный директор Центральноазиатского фонда развития демократии:

«Вряд ли он востребован обществом и политической системой»

- Достаточно ли у Халық Кеңесі полномочий, чтобы реально участвовать в принятии государственных решений?

- Если у членов Халық Кеңесі действительно будет своя позиция, альтернативная позиции правительства, президента и других чиновников, то, возможно, у него появится шанс завоевать «место под солнцем». Под «своей позицией» я понимаю не критику и не диаметральную линию, а именно другой взгляд на обсуждаемые проблемы. В противном случае эта структура превратится в еще одну канцелярию, которая будет только утверждать и голосовать.

Поскольку пока мы можем лишь предполагать, допускаю, что Совет будет проводить экспертизу и в большинстве случаев разрабатывать законопроекты, а депутаты - работать над текстами. Ведь не все парламентарии являются профессионалами и хорошо разбираются в тех или иных вопросах. У многих из них, похоже, будет именно такая роль: выступать и давать комментарии. Тогда как серьезную аналитическую работу возьмет на себя Халық Кеңесі.

При таком раскладе этот орган станет, с одной стороны, контролером Курултая, а, с другой, теневой структурой. Но в силу того, что основные нормы и правила прописывает Администрация президента, а Халық Кеңесі будет лишь готовить законопроекты, вряд ли он сможет дорасти до влиятельного института внутри политической системы.

- Как можно обеспечить независимость Совета от государственных структур? И каким должен быть механизм отбора его членов?

- Таких прописанных механизмов у нас нет. Возможно, со временем будут нарабатываться некие неофициальные правила. К примеру, мы видели, как в Курултай вошли «друзья». Скорее всего, они придут и в Халық Кеңесі. А эти личные связи в перспективе могут стать одним из факторов, обеспечивающих определенную независимость и самостоятельность органа. Ведь они позволят в чем-то переубеждать представителей Администрации президента и того же вице-президента.

Других механизмов я пока не вижу. Конечно, официально все будет выглядеть так, как прописано в правилах, но в реальности многое будет решаться в неформальном порядке. Ведь как бы красиво ни назывался этот институт, он все же останется «пятым колесом» в политической системе.

- Не станет ли отсутствие заработной платы препятствием для полноценной вовлеченности в работу?

- Конечно, отсутствие заработной платы будет постепенно демотивировать людей, которые там заседают. Это обесценивание их времени и компетенций. Любой профессиональный, особенно интеллектуальный труд должен быть достойно вознагражден.

- А как должна быть устроена отчетность Совета перед населением?

- Не вижу смысла в отчетности Халық Кеңесі перед населением, поскольку оно не избирает его участников. К тому же у Совета не будет полномочий для принятия решений, поэтому сомневаюсь, что граждан вообще заинтересует его работа. Все же понимают, что он будет действовать в интересах власти, которая стремится сохранить свои позиции и стабильность в обществе.

- Каковы риски того, что со временем Халық Кеңесі превратится в еще одну формальную консультативную площадку?

- Риски очень высоки. Полагаю, что уже с первых дней работы он будет играть роль консультативного органа, и вряд ли этот имидж изменится. Структура, у которой нет полномочий, власти и денег, не может претендовать на какой-либо другой статус.

Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем эта громадина была создана. Не думаю, что такой институт сегодня востребован обществом и в целом политической системой.

Казбек Бейсебаев, политолог, общественный деятель:

«Его участие в принятии государственных решений ограничено»

- По замыслу авторов конституционной реформы, Халық Кеңесі будет обладать правом законодательной инициативы, функциями общественного контроля, а также служить мостом между государством и населением, обеспечивая диалог и обратную связь.

Потребность в таком канале давно назрела. У общества накопилось немало вопросов и нареканий в адрес государства, которое далеко не всегда слышит своих граждан, несмотря на то что позиционирует себя как «слышащее». Показательный пример - петиция о возврате прежнего часового пояса, отклоненная под предлогом необходимости данного решения для удобства управления страной.

Но что изменится на практике с приходом Халық кенесі? Станет ли он тем местом, куда казахстанцы смогут обращаться со своими проблемами и рассчитывать на их решение? Пока сказать трудно, поскольку еще не определены порядок его формирования и механизм функционирования. При этом вариаций, как можно организовать этот диалог и контроль, множество. Совет мог бы стать своего рода аналогом платформы Е-өтініш или перенять опыт комитета партийного контроля из советского прошлого.

Можно приветствовать и то, что Халық Кеңесі будет разрабатывать проекты законов и вносить их в Курултай, а также готовить предложения и рекомендации по основным направлениям внутренней политики государства, укреплению общественного согласия, общенационального единства и солидарности. Однако есть принципиальная разница между тем, чтобы инициировать законы, и тем, чтобы их принимать.

Напомню, упраздненный Сенат был той последней инстанцией, которая как раз занималась принятием законов и направляла их на подпись президенту. Плюс в верхнюю палату избирались по два депутата от каждой области и по три - от мегаполисов, что позволяло ей быть тем самым мостом, через который осуществлялся диалог между центром и регионами.

Тогда как Халық Кеңесі является лишь консультативным органом и не входит в законодательную ветвь власти. У него нет полномочий, которыми наделен Курултай. Он не будет каким-либо образом влиять на правительство, заслушивать отчеты министров и требовать его роспуска. Да, он может активно участвовать в принятии государственных решений, но достаточно ограничено. Поэтому ожидать, что Совет станет влиятельным органом и будет диктовать политическую повестку, особо не приходится.

По всей видимости, этот орган каким-то образом объединит все общественные советы при областных акиматах. Тем самым, наверное, и будет обеспечено региональное представительство. Но, учитывая, что акиматы сами же их и организовывали, можно предположить, что аналогичный механизм применят и при формировании Халық Кеңесі. А это означает, что он будет сильно зависеть от исполнительной власти. Соответственно, говорить о его полной независимости не приходится.

Из этого следует другой важный вопрос: как именно Халық Кеңесі собирается осуществлять диалог между государством и населением? И самое главное - перед кем будет подотчетен?

Как видим, чем ближе запуск Халық Кеңесі, тем больше возникает вопросов. Если на них не будет дано четких ответов, есть все риски того, что со временем он просто превратится в большую консультативную площадку с ограниченными полномочиями.

Чингиз Лепсибаев, руководитель общественного фонда Eurasian Expert Council:

«Риски его превращения в консультативную площадку есть»

- Для того, чтобы Халық Кеңесі стал сильным институтом, необходимо учесть опыт работы общественных советов в стране за последние 11 лет. Здесь требуется, во-первых, участие в его рядах реально популярных и авторитетных представителей экспертного сообщества и лидеров мнений. Во-вторых, имплементация результатов деятельности Совета в законодательные нормы. В-третьих, обсуждение на его площадке действительно важных для общества и государства вопросов.

Полагаю, полномочий Совета для участия в принятии государственных решений вполне достаточно. И главное тут – право законодательной инициативы. А чтобы обеспечить его независимость, необходимы репрезентативный механизм формирования повестки, а также политическая решимость обсуждать проблемы и вызовы в работе государства. Ну и, конечно, сильный председатель.

В идеале при формировании состава Халық Кеңесі, помимо обнародованных категорий граждан, должны учитываться и дополнительные критерии: опыт работы в гражданском секторе, НПО и СМИ, образование, реализованные успешные проекты, публичность. Иначе он может превратиться в аналог некоторых общественных советов, где гражданское общество представляют бывшие акимы и действующие депутаты.

Что касается отсутствия заработной платы, то не думаю, что этот фактор будет отражаться на качестве работы. Общественные советы функционировали на таких же условиях. Тем более что участие в ХК является строго добровольным.

При этом должна быть обеспечена отчетность Совета перед населением - через публичные слушания, открытые заседания и выезды в регионы. С графиками и презентациями по отдельным направлениям работы.

Риски того, что Халық Кеңесі превратится в еще одну консультативную площадку, безусловно, есть. Но будем надеяться, что необходимость в экспертном сопровождении законодательной деятельности и получении обратной связи обусловят его эффективность.

Кадровые интриги

- Данияр Рахманович, как вы оцениваете логику последних кадровых перестановок - не только в министерствах, но и в других ключевых госструктурах?

- Кадровая политика у нас нынче непредсказуемая. Если раньше какие-то отставки и назначения можно было предугадать - допустим, по тем же посланиям президента, информационному фону, ситуации в регионах и конкретных сферах, то сейчас действуют совершенно иные критерии, понять которые становится все сложнее. Еще вчера человека хвалили за достижения, а сегодня отправили в отставку. Того, кого критиковали, наоборот, повысили. Не исключено, что на это в немалой степени влияют информационные кампании, в том числе заказные, но иногда они дают и обратный эффект.

Кроме того, Касым-Жомарт Токаев предпочитает сохранять интригу вокруг своих кадровых решений. Особенно ярко это проявилось в период конституционной реформы, когда в подвешенном состоянии оказались практически все представители политической элиты. При этом, понимая, что президент не любит личного пиара и тем более давления, им оставалось лишь ждать сигнала из Акорды.

Порой эти шаги весьма нестандартны, но их смысл раскрывается спустя время. К примеру, никто не мог предсказать назначение Олжаса Бектенова премьер-министром, а до этого главой Администрации президента, но сейчас очевидно, что он находится на своем месте. Не менее неожиданным стало назначение Романа Скляра руководителем АП, а теперь логика понятна: в условиях разросшегося аппарата требовалась именно его суперспособность одновременно заниматься множеством задач. Или буквально недавно все гадали, кто станет вице-президентом и заместителем председателя Совета Безопасности. И если кандидатуру Ерлана Карина еще можно было прогнозировать, то назначение Аиды Балаевой стало настоящим сюрпризом.

И потом я заметил, что президент использует своеобразную форму наказания - игнорирование или забвение. Человека снимают с должности, но никуда не назначают и ничего не предлагают. Так может продолжаться полгода, год и дольше, что фактически превращается в психологическое давление. Сам он, наверняка, понимает, в чем провинился, но его окружение пребывает в полном недоумении, поскольку привыкло к тому, что отставка следует за критикой, а не происходит тихо - без объяснений.

Вспомните того же Каната Бозумбаева: после ухода с поста акима Алматинской области он больше года оставался безработным, но затем его неожиданно вернули в обойму - сначала в качестве советника президента, а затем заместителя премьер-министра.

Ожидания и реальность

- Какие отставки и назначения в правительстве лично для вас стали неожиданными?

- Я был уверен, что Ермек Кошербаев сохранит пост министра иностранных дел, поскольку зарекомендовал себя достаточно неплохо и, казалось, был в фаворе. Но, похоже, решение по нему было принято буквально накануне - в связи с какими-то резкими обстоятельствами и с учетом того, что для Казахстана дипломатия сейчас имеет стратегическое значение. Самое интересное, что подобные рокировки происходят после крупных международных форумов. В сентябре прошлого года президент летал в Нью-Йорк на сессию Генассамблеи ООН, а по возвращении отправил в отставку Мурата Нуртлеу. Похожая ситуация произошла и после недавнего саммита ШОС в Бишкеке: Кошербаева внезапно сменил Мухтар Тлеуберди.

Кроме того, мне непонятно увольнение министра по чрезвычайным ситуациям Чингиса Аринова. На мой взгляд, он работал достойно, хотя эта сфера и не была для него профессиональной. Напомню, что пришел он туда с поста начальника личной охраны президента, но сумел заслужить высокие оценки коллег. Как себя покажет новый глава ведомства Мурат Муханов, пока сказать сложно. Тем более что в правительстве он появился всего три месяца назад в должности руководителя аппарата МЧС, но успел перепрыгнуть через несколько голов и оказаться в кресле министра. Как-никак, чрезвычайные ситуации - одно из самых проблемных направлений (Уже после интервью Аринов был назначен акимом Алматинской области – Ред.)

- А кто из команды, по вашим прогнозам, точно должен был остаться?

- Было предсказуемо, что возглавлять правительство продолжит Олжас Бектенов. Да, он хорошо смотрелся бы и главой АП, и вице-президентом, и зампредом Совбеза, но, видимо, президента больше устраивает в роли премьер-министра. Сдержанный, организованный, исполнительный и не создает лишней головной боли для Акорды, потому как не берет на себя слишком много и при этом не бегает постоянно за ценными указаниями.

То же самое можно сказать и о его первом заместителе - Нурлыбеке Налибаеве, экс-акиме Кызылординской области. Всего четыре месяца назад он заменил Романа Скляра – главного ветерана правительства. Но надо отдать ему должное: за столь короткое время успел втянуться в работу, осилить большой объем задач, заработать политические очки и занять особое положение. В целом пока он справляется, хотя при необходимости заменить его, конечно, есть кем.

Ну и было понятно, что свои посты сохранят вице-премьеры - министр национальной экономики Серик Жумангарин и министр искусственного интеллекта и цифрового развития Жаслан Мадиев. Оба направления сейчас считаются важными и перспективными. Первый - деньги добывает, второй - тратит.

Жумангарин - тот солдат, который строго придерживается заданной линии, сколько бы общественность, экономисты и бизнес ни били тревогу и ни предлагали решения по развитию экономики. А эта линия сейчас заточена под цифровизацию и ИИ-зацию всего и вся, на что планируется выделить несколько триллионов тенге. Даже в систему образования и здравоохранения их всеми силами пытаются внедрить. Словно все остальные проблемы отошли на второй план. Вроде еще вчера активно обсуждали дефицит воды и энергии, а сегодня на повестке - центры обработки данных, криптовалюты и прочее. И раздувать этот пузырь, как я понимаю, будут до тех пор, пока он не лопнет…

Новые кадры, старые проблемы

- Если говорить о четырех новых министрах, какая кадровая ставка президента кажется вам наиболее удачной?

-  Прежде всего, ставка на нового министра экологии и природных ресурсов Алибека Куантырова. Он хорошо вписался в правительство: был министром национальной экономики, вице-министром иностранных дел. Деятельный, умеющий спорить, эффективный и в целом интересный человек. Но ему достались весьма проблемные направления. Предстоит выстроить необходимую динамику и наладить баланс между экологией, природными ресурсами, охраной окружающей среды и привлечением инвесторов - то, чего его предшественникам сделать не удалось.

Вроде бы неплохо руководил министерством Магзум Мирзагалиев, затем были Сериккали Брекешев, Зульфия Сулейменова, которую не ругал только ленивый, но дольше всех продержался Ерлан Нысанбаев. Он, конечно, профессиональный эколог, но при нем министерство было практически не слышно и не видно - ни в самой экологической повестке, ни в контексте индустриального развития, ни в вопросах защиты заповедников, зеленых зон Алматы и т.д.

Удачным можно назвать также назначение Армана Кырыкбаева министром культуры и информации. Его предшественница Аида Балаева, конечно, была суперспециалистом: мало того, что эффективно курировала и модернизировала две профильные сферы, на нее также был возложен социальный блок, а это огромный фронт работы. Радует, что и Кырыкбаев не новичок в этой отрасли: он был руководителем департамента общественно-политической работы и комитета культуры МКИ, отдела коммуникаций АП, помощником президента по внутренней политике. Специалист однозначно опытный, боевой, вдумчивый, ответственный.

- В каком состоянии сегодня находится социальная сфера, которая пока остается без куратора?

- Она у нас весьма болезненная, особенно в связи с тем, что в стране идет оптимизация социальных расходов. Помимо соцобеспечения, есть много вопросов к качеству системы здравоохранения и медицинского страхования, к трудовой политике, к пенсионной реформе и т.д. Куда ни ткни - везде головная боль.

Буквально в конце июня без лишнего шума приняли поправки в Социальный кодекс, которые скоро могут сильно аукнуться правительству. В частности, с нового года государство перестанет компенсировать инфляцию по пенсионным накоплениям. При этом в Министерстве труда и социальной защиты населения комментируют это решение очень скользко, с крайне сомнительной аргументацией. Мол, Казахстан переходит на сингапурскую модель, которая позволит использовать эти сбережения на строительство и покупку недвижимости...

Кроме того, из Кодекса убрали процедуры и механизмы начисления пенсионных, социальных и иных выплат и передали их в ведение МТСЗН. Тем самым они априори становятся менее прозрачными. В общем, все идет к тому, что социальные бюджеты будут сильно «закручивать», а это может иметь довольно негативные последствия.

Дефицит здравых решений

- А как обстоят дела в сфере образования?

- Там тоже далеко не все гладко. Еще даже не разобрались с учебниками, из-за которых один за другим возникают скандалы, как уже замахнулись на внедрение ИИ в учебные программы, причем в гигантском объеме. Сначала говорили, что запустят его с шестых классов, а теперь решили - с начальной школы. Уже и учителей обязали освоить нейросети. Как это повлияет на детскую психику, несложно предсказать.

Но мы ведь понимаем, что за этими «благими намерениями» стоят определенные деловые интересы и бюджетные потоки. В итоге к старым проблемам добавляются еще две новые: с одной стороны, урезание финансирования, с другой - внедрение ИИ. При этом профильные министры, прямо скажем, не самые сильные: не умеют отбиваться и четко аргументировать свою позицию.

Доверие и к Министерству просвещения, и к Министерству науки и высшего образования, и к Министерству здравоохранения сильно упало. Неслучайно в начале этого года у последнего забрали ФСМС и передали его в ведение Министерства финансов. Налицо проблемы как управленческого, так и стратегического характера. Действует принцип: сначала ввязаться в бой, а потом думать о последствиях.

- По вашим словам, ИИ все активнее входит в работу госаппарата. Не вытесняет ли он при этом естественный интеллект?

- Из моих наблюдений за столичными чиновниками напрашивается вывод, что они уже даже не пытаются что-то писать, генерировать или анализировать самостоятельно. Полностью обложились нейросетями. И не только они. Последние выборы были примечательны как раз тем, что многие партийные программы создавались с помощью ИИ. Впрочем, даже наши коллеги-журналисты уже ленятся сами писать тексты. Все это очень плохо влияет на умственную деятельность. Формируется сильнейшая зависимость от смартфонов, которые и так забрали очень много из нашей жизни. В итоге здравых решений становится все меньше.

Благо, еще остались специалисты, которые умеют работать без ИИ и при этом достаточно ответственны. Наверное, это последнее поколение естественного интеллекта. Имею в виду отраслевых министров и вице-премьеров - в Минсельхозе, Минтрансе, Минюсте, МВД, Минфине. С некоторыми оговорками в этот список можно включить и Минэкономики. Да, звучит много требований об отставке его руководства, но нет никаких гарантий, что на это место придет кто-то лучше.

Шаткая конструкция

- Как считаете, почему в правительстве не произошло более масштабного кадрового обновления?

- Все-таки у нас президентская республика. Никогда правительство не было командой премьер-министра или какой-то партийной коалицией, как в некоторых других странах. Происходили лишь точечные замены слабых звеньев, а не обновление всей цепи. Отсюда и столь частые кадровые перестановки. Из ветеранов после Скляра там оставался только Галымжан Койшыбаев. Остальные за это время успели поменяться по два раза.

В целом команда старается ориентироваться на главу государства при общей координации со стороны премьер-министра. При этом в последние годы у нас бывали случаи, когда отдельные члены правительства фактически игнорировали премьера - демонстративно не приходили на заседания, если там не было президента. То есть формально правительство едино, но на практике внутри него существует сложная система подчинения.

Часто меняется и функционал. К примеру, не совсем понятно распределение обязанностей между вице-премьерами. У кого сейчас энергетика? Тарифами занимается Жумангарин, модернизацией - Бозумбаев, общий блок - у Налибаева. Получается довольно запутанная конструкция. Сколько она еще просуществует, сказать сложно. Пока работает.

- А как вы оцениваете структуру правительства? Есть ли необходимость в ее изменении?

- В целом нынешняя структура рабочая. Я вообще не сторонник сокращения министерств. Одно-два, наоборот, можно добавить. Но чрезмерная оптимизация уже вредна. Мы не раз видели, как при уменьшении количества госорганов за бортом оказывались важные направления.

Вспомните, как однажды защиту конкуренции выделили в одно ведомство, а регулирование естественных монополий - в другое. Потом полгода рассказывали, какую уникальную реформу провели… Но уже при следующей оптимизации обе структуры плюс защиту прав потребителей загнали в один комитет. Позже эти сферы снова разъехались по отдельным агентствам. Сейчас АЗПП уже нет, АЗРК подотчетно президенту, а КРЕМ находится в составе Минэкономики.

А вообще у правительства есть более системные проблемы, которые требуют повышенного внимания. В том числе диверсификация и индустриализация экономики, куда продолжают вбухивать максимум денег, при этом игнорируя негативный опыт. Живем мы в этом тренде уже 23 года, если не больше. Одни исполнители уходят, другие приходят, а структура нашего экспорта особо не меняется.

- В завершение: в чем, по-вашему, секрет эффективного правительства в нынешних реалиях?

- Чтобы эффективно решать все эти задачи, нужны хозяйственники, которые работали на заводах и руководили на местах. А таких у нас не так много. Из нынешних чиновников на память приходит разве что Ерлан Кошанов, который начинал с простого рабочего на горно-металлургическом предприятии.

В основном наша управленческая элита - чисто кабинетное сословие. Эти люди годами работают в министерствах, квазигоссекторе и других госструктурах, но не понимают, чем занимались их предшественники либо те же олигархи первой волны, которые в свое время задавали правила игры, хотя при этом выводили активы.

А когда нет реального хозяйственного опыта, да еще и отмирает как явление естественный интеллект, увы, ждать больших результатов не приходится.

- Марат Еркінұлы, как бы вы объяснили болезненную реакцию части казахстанского общества на неосторожные или спорные высказывания, особенно если они затрагивают вопросы национальной идентичности?

- Причины понятны. Наша нация еще достаточно молода, а независимость страна обрела сравнительно недавно. Поэтому у граждан особенно обострены чувство национального достоинства и патриотизм. Соответственно любые критические высказывания об истории, языке и культуре казахского народа воспринимаются крайне остро.

Это своего рода «болезнь роста», свойственная молодым нациям. Более зрелым обществам уже не надо никого убеждать в величии своей страны и ее истории – они просто игнорируют любые нападки на них. К примеру, те же англичане, французы или итальянцы.

Думаю, на данном этапе развития нашего общества такая болезненная реакция вполне оправдана. Тем более что некоторые люди, в частности, представители бывшей метрополии до сих пор ставят под сомнение историю казахов и их способность сохранить независимость. Пока мы не достигнем более высокого уровня национального самосознания и не получим широкого признания нашей государственности, подобная реакция, скорее всего, будет сохраняться.

- Как отличить здоровую общественную реакцию на «другое» мнение от нездоровой? И насколько наше общество сегодня умеет проводить эту грань?

- Лично я придерживаюсь позиции, что мелкие умы обсуждают людей, средние - события, а великие - явления. Поэтому важно не опускаться до критики конкретных личностей, а стремиться говорить об общественных процессах.

Но поскольку наше гражданское общество все еще находится в стадии формирования, граница между здоровой и нездоровой реакцией пока только нащупывается. Естественно, что на этом этапе будет еще немало обсуждений отдельных политиков, общественных деятелей, спортсменов, артистов и других публичных фигур. Думаю, со временем общество станет более зрелым, а вместе с ним изменится и характер общественной дискуссии.

Хотя надо признать, что и в развитых странах люди довольно часто обсуждают отдельных персон, особенно знаменитостей. Видимо, для определенной части общества это характерная модель поведения, и полностью избавиться от нее не получится.

- А кто, на ваш взгляд, должен определять рамки допустимого в публичном пространстве - государство или само общество?

- Вероятность попасть под коллективную критику, разумеется, создает рамки поведения людей. Но это неизбежно: все мы вынуждены считаться с общественным мнением и в определенной степени подстраиваться под него. При этом граница между свободой суждения и страхом порицания в каждом обществе разная и непостоянная. Как я уже сказал, она меняется вместе с его развитием.

На мой взгляд, казахстанское общество сейчас переживает переход от некоторой вседозволенности к формированию первых общественных рамок поведения. Это ситуация, когда не государство и не закон определяют границы дозволенного, а само общество выстраивает их через порицание или, наоборот, одобрение.

Конечно, общественное мнение в определенной степени ограничивает свободу слова. Но здесь я бы отметил и достаточно жесткую позицию государства. Речь, в частности, идет о статье 174 УК РК, предусматривающей ответственность за разжигание социальной, национальной, этнической, расовой или религиозной розни. Данный инструмент, на мой взгляд, стал применяться слишком активно, а в отдельных случаях - даже чрезмерно. Это усилило страх людей открыто высказывать свое мнение.

Лично я выступаю за то, чтобы Уголовный кодекс устанавливал более четкие границы ответственности, а значительную часть вопросов о том, что допустимо или недопустимо в публичном пространстве, оставалось на усмотрение самого общества. Иными словами, закон должен наказывать за действительно опасные и противоправные действия, в том числе за откровенную клевету. А такие оценки, как «неприлично», «неприятно», «некрасиво» и тому подобные, лучше выносить на суд общественного мнения.

- Но почему даже в незначительных общественных конфликтах люди зачастую призывают президента лично вмешаться в ситуацию? О чем говорит такая практика?

- Она говорит о несовершенстве государственного управления. У людей сохраняется представление, что «царь хороший, бояре плохие», то есть президент вызывает доверие, а чиновники на местах не справляются со своими обязанностями. Именно это убеждение побуждает граждан обходить существующие управленческие уровни и напрямую обращаться на самый верх.

И часто это действительно срабатывает. Причина в том, что чиновники в основном назначаются сверху вниз, поэтому больше опасаются взыскания со стороны вышестоящего руководства, чем общественного недовольства. В результате публичное обращение к президенту и вероятность его личной реакции, а затем принятия мер в отношении нижестоящих чиновников остаются достаточно высокими. Это, в свою очередь, формирует у граждан убеждение, что это и есть самый эффективный способ решения проблем.

В демократических обществах подобная практика тоже встречается, хотя и реже, поскольку не является нормой. Там люди, как правило, решают вопросы на конкретном уровне управления, и у них нет необходимости перепрыгивать через него. К тому же многих чиновников они сами избирают, поэтому те в большей степени подотчетны народу и должным образом реагируют на его обращения.

- Можно ли остановить эту массовую истерию, а главное - как?

- Лично я не считаю это массовой истерией. Повторюсь, подобные формы реакции вполне закономерны на этапе формирования гражданского общества. Да и в целом люди могут и должны реагировать на различные явления, в том числе через такие инструменты, как отмена, остракизм и порицание.

Если кто-то опасается, что это может приобрести массовый характер и превратиться в истерию, то лучшим противоядием от стадного инстинкта является свобода слова и право каждой стороны конфликта открыто высказывать свою позицию. Поэтому пусть люди осуждают кого хотят, но тот, кого осуждают, и его сторонники должны иметь возможность публично ответить на критику. Тогда уже само общество сможет решить, кого поддерживать, а кого порицать. Главное, чтобы у каждой стороны было равное право быть услышанной.

В прошлом месяце стало известно, что Казахстан инициировал международное арбитражное разбирательство, связанное с контрактами на разработку Кашагана. А это ещё один важнейший сигнал возможного изменения архитектуры использования национальной ренты - одного из ключевых показателей экономического суверенитета страны, а также экономической модели, которая должна работать на государство и общество, а не на группу олигархов и дюжину транснациональных корпораций.

Кашаган может стать поворотной точкой

По сообщениям из открытых источников, казахстанская сторона оспаривает около десятка контрактов общей стоимостью в миллиарды долларов, указывая на возможные конфликты интересов, необоснованное увеличение расходов и коррупционные обстоятельства. Арбитраж пока не вынес решения по этим утверждениям, и мы не знаем, каким оно будет. Но сам факт перехода к такому спору имеет огромное политико-экономическое значение. Государство впервые в столь чувствительном масштабе демонстрирует готовность пересматривать отношения с крупнейшими международными нефтяными корпорациями и отстаивать собственные интересы в международно-правовом поле.

Ведь все тридцать лет «старого» Казахстана иностранные инвесторы имели в нашей стране статус «священных коров», защищённых всевозможными контрактами и «договорённостями», к тому же засекреченными. По данным Международного консорциума журналистов-расследователей (ICIJ), речь идёт о соглашениях, заключённых в 2000-е годы с международными инженерными и строительными компаниями. В свою очередь консорциум инвесторов NCOC заявляет, что его участники действовали в соответствии с контрактами, законодательством РК и применимыми стандартами…

На мой взгляд, потенциальные долгосрочные последствия этого спора имеют важнейшее значение для Казахстана как страны, готовой отстаивать свои законные интересы, не оглядываясь на пресловутые мантры: «Теперь у вас ухудшится инвестиционный климат». Как бы патетично это ни звучало - пора вставать с колен.

Кашаган - это не просто одно нефтяное месторождение. Это символ всей модели отношений Казахстана с транснациональным капиталом, сложившейся в первые десятилетия независимости. Если государство действительно сможет доказать нарушения и добиться пересмотра финансовых условий, компенсаций или иных существенных изменений, это станет важнейшим прецедентом - не только для страны, но и для всего региона. Казахстан продемонстрирует лидерство в Центральной Азии и укрепит свой авторитет на международной арене, усилив позиции в качестве средней державы.

При этом изменится сама переговорная позиция государства. Мы перестанем быть страной, которая раболепно просит: «Пожалуйста, приходите к нам, инвестируйте…». И начнём уверенно говорить: «Вы можете инвестировать в Казахстан, но на условиях, которые обеспечивают национальное развитие». Это совершенно другая философия. Именно так должен выглядеть настоящий экономический суверенитет.

Казахстан начинает вставать с колен?

Некоторые могут счесть такую формулировку чрезмерно патетичной. Но я считаю ее вполне оправданной. Если соединить два последних сигнала - готовность использовать Национальный фонд для масштабного внутреннего развития и готовность инициировать арбитражные разбирательства с международным нефтяным капиталом для отстаивания национальных интересов, возникает совершенно другой политико-экономический нарратив. В одном случае государство говорит: национальное богатство должно работать на граждан. В другом: иностранный капитал должен соблюдать, помимо своих, интересы страны, в которой ведет бизнес, и отвечать за свои обязательства. Это две стороны одного процесса. Первая - внутренняя перераспределительная политика. Вторая - внешняя защита национальной ренты. И именно их сочетание способно изменить модель развития.

Но здесь возникает парадокс. Президент фактически говорит экономистам и чиновникам: будьте смелее! Однако значительная часть экономического сообщества по-прежнему не может выйти из своего пузыря интеллектуальной ущербности. Стоит предложить безусловный базовый доход - тебя обвиняют в популизме; перераспределение нефтяной ренты - в безответственности; государственную промышленную политику - рассказывают о «провалах государства»; изменить архитектуру Национального фонда - объясняют, почему это «невозможно»; пересмотреть условия отношений с транснациональным капиталом - пугают международным арбитражем. Но если экономист не способен выйти за пределы существующей парадигмы, то чем он отличается от калькулятора?

Экономическая наука существует не для того, чтобы оправдывать статус-кво. Ее задача - объяснять его противоречия и предлагать альтернативы. Именно поэтому с 2022 года я последовательно использую в своих публикациях понятия, которые ещё недавно почти отсутствовали в публичном экономическом лексиконе Казахстана: неолиберальный капитализм, новая экономическая парадигма, социально-экономическое неравенство, перераспределение, рентный капитализм, политическая экономия… И это не просто вопрос терминологии. За каждым из этих понятий стоит совершенно другая экономическая философия.

Нам не нужна экономика, которая просто считает деньги. Нам нужна экономика, которая задаёт вопросы. Кому принадлежат эти деньги? Откуда они появились? Кто получил доход? Кто несёт издержки? Куда направляются доходы? Кто контролирует природную ренту? Кто получает выгоды от экономического роста? И главное: какое общество создаёт наша экономическая политика? Именно здесь заканчивается стерильная неоклассическая экономика и начинается политическая экономия.

Не «потратить Нацфонд», а изменить систему управления национальным богатством

Вместе с тем принципиально важно избежать и другой крайности - интерпретации позиции президента как призыва к простому увеличению расходов Нацфонда. Само по себе использование накопленных средств ещё не означает изменения экономической модели. Ключевой вопрос заключается в том, каким образом нефтяная рента может быть трансформирована в долгосрочные общественные активы, способные расширять производственные и социальные возможности страны.

В этом контексте использование средств Нацфонда целесообразно рассматривать прежде всего как механизм долгосрочного общественного инвестирования. Речь должна идти не столько о финансировании текущего потребления, сколько об инвестициях в общественное воспроизводство; не только о бюджетных расходах, но и о формировании новой производственной базы; не исключительно о социальных трансфертах, а о накоплении человеческого капитала; не просто о масштабном строительстве, а о создании вокруг него национальных производственных и технологических цепочек.

Именно при таком подходе инициатива по превращению Казахстана в «большую стройку» может приобрести существенно более широкое экономическое содержание. Масштабные государственные инвестиции способны стать не краткосрочным строительным циклом, а инструментом стимулирования промышленного производства, развития отечественного машиностроения, строительных материалов, инженерных услуг, логистики и других смежных отраслей. В таком случае государственные расходы формируют не только спрос в экономике, но и новые производственные мощности, компетенции и источники будущего роста. 

У Казахстана для реализации подобной стратегии имеются существенные исходные предпосылки. Он располагает значительными природными ресурсами, накопленными финансовыми резервами, выгодным географическим положением, выходом на ряд крупных экономических пространств, развивающейся транспортно-логистической инфраструктурой и достаточно высоким уровнем человеческого капитала. Одновременно страна включена в экономические связи с Китаем, Россией, Европой, странами Центральной Азии и Ближнего Востока, что создаёт возможности для диверсификации внешнеэкономических связей.

Понятно, что наличие этих факторов само по себе не гарантирует структурной трансформации. Их экономическая ценность определяется тем, каким образом государство способно соединить природные ресурсы, финансовые возможности, инфраструктуру, человеческий капитал и промышленную политику в единую стратегию развития.

Именно поэтому высказанная главой государства позиция в отношении Нацфонда имеет значение, выходящее за рамки вопроса о бюджетных расходах. Она открывает более фундаментальную дискуссию о принципах управления национальным богатством и о целях экономической политики государства. В конечном счёте речь идёт о том, каким образом доходы от невозобновляемых природных ресурсов могут быть преобразованы в формы богатства, которые сохраняют и увеличивают возможности будущих поколений.

Именно здесь возникает принципиальный вопрос о качестве экономической политики. Если нефтяные доходы используются преимущественно для поддержания текущего потребления или накопления финансовых активов, структура экономики может оставаться в значительной степени неизменной. Если же часть ренты системно направляется на создание новых производительных возможностей, возникает возможность постепенного перехода от экономики, основанной на извлечении природной ренты, к экономике, в которой всё большую роль играют производительность, технологии, человеческий капитал и внутренние цепочки добавленной стоимости.

В этом смысле слова президента о том, что средства Нацфонда «должны служить людям, нашим гражданам», можно рассматривать как важный принцип для дальнейшего обсуждения экономической политики. Вопрос заключается уже не только в объёме использования средств фонда, но и в общественной отдаче от каждого тенге нефтяной ренты. Так возникает принципиально иная логика: ресурсная рента → государственные инвестиции → инфраструктура и человеческий капитал → производственные мощности → технологии и производительность → качественная занятость → рост доходов и общественного благосостояния.

Для Казахстана это особенно важно в условиях необходимости структурной диверсификации экономики. Страна не может бесконечно компенсировать внутренние дисбалансы расширением добычи сырья. В долгосрочной перспективе устойчивость будет зависеть от способности создавать новые источники добавленной стоимости и снижать зависимость от внешних ценовых циклов. Поэтому дискуссия о Нацфонде фактически является частью более масштабного вопроса - о переходе к новой модели экономического развития. Она предполагает более активную роль государства в формировании долгосрочных условий для инвестиций, индустриализации, технологического обновления и сокращения социально-экономического неравенства.

В этом контексте представляется особенно важным переосмыслить и саму цель экономического роста. Высокие темпы роста ВВП имеют значение, но они не являются достаточным критерием успешности экономической политики. Существенно важнее, создаёт ли этот рост новые производительные возможности, повышает ли производительность труда, формирует ли достойные рабочие места и приводит ли к устойчивому увеличению доходов и качества жизни населения.

Именно поэтому возможное изменение подхода к Нацфонду может стать не просто изменением механизма бюджетного финансирования. При последовательной реализации оно способно стать одним из элементов более глубокой трансформации экономической модели Казахстана - от преимущественно сырьевой и рентной структуры к более диверсифицированной, производительной и социально ориентированной экономике.

Вопрос, таким образом, состоит не в том, следует ли «тратить» или «не тратить» Национальный фонд. Более содержательный вопрос звучит иначе: какую экономическую систему мы создаём с помощью национального богатства? Если нефтяная рента превращается в качественное образование, образование - в человеческий капитал, человеческий капитал - в технологии и инновации, технологии - в конкурентоспособное производство, а производство - в достойную занятость и рост доходов населения, тогда использование части накопленного богатства становится не сокращением национальных сбережений, а формой их преобразования в новые источники общественного богатства.

Именно в этом, на мой взгляд, заключается наиболее значимый потенциал нынешней дискуссии о Национальном фонде. И именно этого сегодня от нас и требуют. Не обсуждение догм и риторики международных финансовых институтов, а смелость признать, что тридцать лет одной экономической философии - достаточный срок, чтобы честно спросить себя: а точно ли мы всё это время шли в правильном направлении?

- Как бы вы оценили уровень гражданского участия в стране?

- Ответ во многом зависит от того, какие формы участия мы рассматриваем. Если оценивать гражданскую активность только через институциональные механизмы -НПО, общественные советы, петиции, обращения, то ее уровень остается относительно низким. Если же через взаимопомощь, волонтерство, благотворительность, локальные инициативы и самоорганизацию, то картина выглядит иначе.

Как показал один из национальных опросов, 19,4% респондентов участвовали в деятельности НПО, 14,6% - в петициях в государственные органы, 8,7% - в работе общественных советов. В то же время 46,8% опрошенных участвовали в сборе средств и оказании помощи нуждающимся, 38,6% помогали пожилым, одиноким людям и людям с инвалидностью, 38,3% содействовали благоустройству территории, 33,2% делали денежные пожертвования.

Согласитесь, разница показательная. Поэтому вопрос не только в том, сколько людей проявляют гражданскую активность, но и в том, как именно они это делают. Кроме того, важно учитывать разрыв между готовностью участвовать и реальным действием.

Например, в рамках того же социологического опроса 40,2% респондентов заявили, что могли бы помогать пожилым, одиноким людям и людям с инвалидностью, 38,9% допускают свое участие в сборе помощи нуждающимся, 27,5% - в деятельности общественных организаций. А это говорит о значительном потенциале гражданского участия в Казахстане, который пока реализуется не полностью.

Похожую картину показывает исследование Казахстанского института общественного развития. Волонтерство назвали близкой для себя формой активности 41,1% респондентов, тогда как за предыдущие 12 месяцев в социальных или экологических инициативах участвовали только 6,8%. Петиции были близки 26,3% опрошенных, но фактически создавали или подписывали их 6,4%.

- Почему этот потенциал реализуется не полностью?

- Для участия нужны время, информация, знания и навыки, а иногда и деньги. Важны также социальные связи и возможность объединиться с другими людьми. Но даже наличие этих ресурсов не гарантирует включения в общественную деятельность. Человек может видеть проблему и быть готовым действовать, но ничего не предпринимать, если не знает, как это сделать, не считает себя способным повлиять на ситуацию или не верит, что его усилия приведут к результату.

И здесь важно понимать, на каком именно этапе возникает барьер. Одно дело, когда человек готов участвовать, но не переходит к действию. И совсем другое - когда он включается, но после первого опыта прекращает участие.

Да и само фактическое участие может выглядеть очень по-разному. Можно один раз подписать петицию, регулярно участвовать в работе инициативной группы или самостоятельно организовать акцию, привлечь людей и ресурсы. Во всех этих случаях глубина и устойчивость участия будут совершенно разными. Все зависит от того, какую роль берет на себя человек и сколько времени и ресурсов готов в нее вкладывать.

То же самое относится и к общественным организациям: само членство еще не означает реального участия в их работе. И наоборот, человек может не состоять ни в одной организации, но регулярно заниматься волонтерством или организовывать локальные инициативы.

- Выходит, гражданское участие напрямую зависит от его результатов?

- Безусловно. Чем выше у человека ощущение собственной эффективности, тем активнее он участвует в общественной жизни, как онлайн, так и офлайн. Это подтверждает и обобщение результатов 48 социологических опросов с участием более 51 тысячи человек из 28 стран.

Человек может подписать петицию, направить обращение, принять участие в общественном обсуждении или локальной инициативе. Но был ли он услышан? Получил ли содержательный ответ? Была ли учтена его позиция? Изменилось ли что-нибудь в итоге? Все это, естественно, влияет на дальнейшее поведение. Ведь если раз за разом не видеть реакции на свои действия, мотивация снова участвовать может снижаться. И наоборот, опыт, когда участие приводит к заметному результату, способен поддерживать дальнейшую вовлеченность.

- Как измерить такую разную гражданскую активность?

- Единой универсальной шкалы в мире нет. Одни инструменты оценивают условия для участия - свободу объединений, возможность выражать свое мнение, состояние гражданского пространства. Другие смотрят на доступность механизмов участия и обратной связи. Третьи изучают самих граждан - их установки, готовность, навыки и реальные действия. Каждый из этих подходов фиксирует отдельную сторону гражданского участия. Свести их к общему знаменателю сложно.

В рамках своего исследования мы предлагаем рассматривать не общий или отдельные показатели, а профиль гражданского участия. Он позволяет увидеть то, что теряется за цифрами. Человек готов участвовать, но не переходит к действию? Включается один раз, но не продолжает? Использует одни формы участия и избегает других? Участвует, но не видит результата? Все эти вопросы и ситуации охвачены в нашем анализе.

Особенно важным для Казахстана представляется разрыв между потенциалом и фактическим участием. Приведенные выше данные показывают: рядом с теми, кто уже участвует, есть значительная группа людей, готовых или потенциально готовых включиться. Поэтому вопрос состоит не только в том, насколько высок сегодняшний уровень гражданской активности, но и в том, что помогает этому потенциалу реализоваться, а что этому мешает.

Следующий этап исследования - экспертный опрос. Он позволит проверить эти выводы и понять, насколько предложенная система измерений отражает реальную картину гражданского участия в Казахстане.

Цифровая среда при этом учитывается как сквозной канал участия, а не как отдельная его форма. Через интернет люди получают и распространяют информацию, выражают позицию, направляют обращения и петиции, объединяются и организуют совместные действия. Участие может начинаться онлайн и продолжаться офлайн - и наоборот.

Отмечу, что данный подход разработан исследовательской командой «ORTA-NJS» совместно с экспертом Айман Жусуповой. Он объединяет несколько измерений: потенциал участия и его реализацию, формы участия, глубину и устойчивость вовлеченности, результативность и барьеры.

Николай Кузьмин, политолог

Полтора месяца назад, 17 июля, было объявлено о создании Всемирной организации сотрудничества в области искусственного интеллекта (ВОСИИ). Такое решение приняли участники очередной международной конференции по вопросам ИИ, прошедшей в Шанхае. В Белом доме это событие расценили как еще один, причем далеко не первый, сигнал о том, что США утрачивают глобальное лидерство.

Поднебесная наступает

Мы уже писали о политике Китая на рынке редкоземельных металлов: периодически ограничивать доступ к РЗМ для отдельных стран в качестве наказания или сокращать глобальный экспорт ради повышения цен. Но при этом поддерживать поставки редкоземов на таком уровне, чтобы инвестиции в их добычу и очистку не были коммерчески привлекательными для других стран, следующих правилам «Вашингтонского консенсуса».

В нынешнем году кризис в Персидском заливе высветил способность Китая управлять таким важным для мировой экономики фактором, как цены на нефть. Выяснилось, что благодаря огромным резервным запасам эта страна может по решению партии и правительства резко сокращать импорт нефти в случае ее глобального дефицита, тем самым предотвращая рост цен, или же, наоборот, наращивать его, когда избыточное предложение грозит обвалить цены.

Англо-американские аналитики решили, что Китай заменил собой картель ОПЕК (в котором ключевую роль играли опять же резервные мощности, но не хранения, а добычи нефти, которыми располагала Саудовская Аравия). Тексты под заголовками типа «Китай отобрал у ОПЕК контроль над нефтяными рынками» и «Великая китайская нефтяная тайна» появились в изданиях, которые служат цепными псами и демократии, и либеральной экономики.

Фактически Пекин отказался играть по тем правилам, на которых основан сегодняшний мир, то есть по либеральным рыночным правилам «Вашингтонского консенсуса». Эти правила требовали, чтобы в случае резкого колебания цен все рыночные игроки, не управляемые ничем, кроме собственной жадности, безответственности и, конечно же, стадного инстинкта, сделали всё для скорейшего перерастания ценовых флуктуаций в полномасштабный кризис. Китайцы, стратегическая культура которых сформировалась под влиянием тысячелетнего опыта строительства дамб и каналов для контроля над водной стихией, считают иначе.

Экономическая политика Казахстана ближе к китайской модели. Государство у нас выступает или фактически собственником бизнеса (так называемый квазигоссектор), или его донором через систему различных субсидий и льгот (вспомним наш агросектор и самый дешевый в СНГ бензин). Государство неоднократно гасило кризис в банковском секторе. Поэтому условия для выстраивания экономического партнерства с Китаем в целом благоприятные.

Ускорились темпы выпуска панда-бондов (облигаций иностранных эмитентов, номинированных в юанях и размещенных на внутреннем рынке Китая). По данным Народного банка КНР, в первом полугодии 2026-го общий объем выпуска панда-облигаций вырос на 60% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года, превысив 160 миллиардов юаней (23 миллиарда долларов).

Как отмечают американцы, правительства иностранных государств, банки с Уолл-стрит и транснациональные компании активно инвестируют в китайский внутренний рынок облигаций, поскольку одни из самых низких в мире процентных ставок по заимствованиям превращают юань во все более привлекательную валюту для финансирования.

26 мая 2026 года Казахстан осуществил дебютный выпуск панда-облигаций на сумму 3,4 млрд юаней (500 млн. долларов) со сроком обращения три года и купонной ставкой 1.9% годовых. В числе суверенных заемщиков называют также Пакистан, Венгрию и Словению, готовится к выпуску панда-бондов Бразилия. Этот рынок пока невелик (в июле текущего года объем непогашенных облигаций впервые превысил 500 миллиардов юаней), однако тренд достаточно устойчив.

Вспомним также о росте популярности китайской Трансграничной межбанковской платежной системы (CIPS). Она была создана в 2015 году для проведения расчетов и осуществления операций в юанях как на территории КНР, так и за ее пределами. Порой ее рассматривают как конкурента SWIFT (системы обмена сообщениями между финансовыми институтами), хотя SWIFT не предназначена для переводов. CIPS выступает альтернативой для тех, кто не хочет или не может использовать в расчетах доллары.

У нас непрямым участником CIPS является Altyn Bank, он получает доступ к услугам системы через China CITIC Bank, своего мажоритарного акционера.

В результате юань прочно занял место в ряду глобальных валют. Да, не первое, не второе и даже не третье. По данным Swift Global Currency Tracker, в июне этого года доля юаня в глобальных платежах составила всего 3,1%. На первом месте доллар – 50,1%, затем идут евро – 21,88%, британский фунт – 6,71% и йена – 3,66%. Пятое место, конечно, не соответствует ни размерам китайской экономики, ни доле страны в мировой торговле. Впрочем, сегодня доллар в качестве главной мировой валюты Пекин вполне устраивает.

Общий язык

При всех несомненных успехах Китай по-прежнему не является мировым лидером ни в экономике, ни в политике, ни в технологической сфере. Поэтому все глобальные инициативы Си Цзиньпина содержат призывы к сотрудничеству на основе общих подходов. Казахстан к такому сотрудничеству готов.

Важность большого восточного соседа для нашей экономики сегодня доказывать не надо. Китай – крупнейший покупатель казахстанских металлов, а нам он поставляет товары первой необходимости – смартфоны и автомобили. В сфере логистики КНР для нас тоже ключевой партнер, ведь проходящие через территорию РК центральный евразийский коридор и транскаспийский маршрут обслуживают торговлю Китая с Европой.

Неудивительно, что Касым-Жомарт Токаев был главным гостем на Шанхайской конференции. Конечно, сыграли свою роль политический вес и ресурсные возможности Казахстана. Но важнее было то, что президент Токаев и председатель Си хорошо понимают друг друга и доверяют друг другу. Можно даже сказать, что они говорят на одном языке – не на китайском, которым владеет наш президент, а на одном политическом языке.

Для Си Цзиньпина, как и для Касым-Жомарта Токаева, государственный суверенитет – это sine qua non международного сотрудничества в любых формах и форматах. Китайский лидер по понятным причинам не участвовал в майском саммите ЕАЭС в Астане и Совместное заявление об ответственном развитии ИИ не подписывал. Но в выдвинутой им в 2023 году Глобальной инициативе по управлению ИИ сказано: «Мы должны уважать национальный суверенитет других стран и строго соблюдать их законы при предоставлении им продуктов и услуг на основе искусственного интеллекта. Мы выступаем против использования технологий ИИ в целях манипулирования общественным мнением, распространения дезинформации, вмешательства во внутренние дела, социальные системы и общественный порядок других стран, а также подрыва суверенитета других государств». В Глобальном плане действий по управлению искусственным интеллектом, принятом на Всемирной конференции по ИИ в прошлом году, уважение национального суверенитета названо в числе тех принципов, на которых будет строиться совместная работа в сфере ИИ.

Оба лидера видят ООН краеугольным камнем любой системы международного сотрудничества, в том числе и в сфере ИИ. Об этом, в частности, сказал наш президент в своем прошлогоднем послании «Казахстан в эпоху искусственного интеллекта». О том же заявил китайский лидер на конференции в Шанхае.

Кроме того, председатель Си, делясь своим видением развития сферы ИИ, заявил, что «Китай уделяет равное внимание и развитию, и безопасности». Президент Токаев в своем послании говорил о неразрывности безопасности и развития в более широком смысле, поставив задачу построения Безопасного Казахстана. И здесь сотрудничество с китайцами может быть более чем актуальным. Например, на форуме китайцы представили ИИ-агента для сейсмологии, включая мониторинг землетрясений, прогнозирование, раннее предупреждение и предотвращение стихийных бедствий.

Американская поддержка

Слова в поддержку безопасности сферы ИИ прозвучали из Соединенных Штатов. Не из Белого дома, а от Билла Гейтса, легендарного основателя компании Microsoft и некогда самого богатого человека мира, а ныне филантропа и визионера, которого принято включать в состав тайного мирового правительства.

На днях Билл Гейтс опубликовал на своем сайте статью, посвященную контролю над ИИ. Она называется «Наступила бурная эра искусственного интеллекта. Выбор, который мы делаем сейчас, имеет решающее значение» и имеет подзаголовок «Нам нужен план, который обеспечит превосходство добра над злом».

В статье он излагает риски и возможности, которые несет наступление «эры ИИ», и делает вывод, который вынесен в подзаголовок. Билл Гейтс говорит о том, что решения по минимизации рисков и максимизации возможностей должны приниматься не внутри корпораций, разрабатывающих ИИ-модели, а с участием гражданского общества. Словом, нужен контроль над ИИ. Но контроля со стороны национальных институтов недостаточно, поскольку потенциальные угрозы носят трансграничный характер.

«Первоочередной задачей является решение колоссальной задачи: создание внутренней и международной нормативно-правовой базы для работы с искусственным интеллектом», – пишет он. Кроме того, нужна международная организация. «Это будет не похоже ни на одно другое учреждение, которое мы когда-либо создавали, хотя оно может следовать модели некоторых существующих систем. Существует режим инспекций ядерного оружия, правила международной авиации и соглашения, защищающие озоновый слой. Новой глобальной организации по искусственному интеллекту потребуются элементы всех трех и даже больше», – пишет он.

Интересно, что про Pax Silica Билл Гейтс ничего не говорит, и это не случайно. Силиконовый мир – это про глобальное лидерство США, а не про контроль над ИИ. Про ВОСИИ в статье тоже ничего не сказано. Однако нетрудно увидеть, что практические шаги в направлениях, предложенных Гейтсом, были сделаны именно в Шанхае. А свое дальнейшее развитие они могут получить уже в Астане. Казахстан готов содействовать развитию ВОСИИ практическими шагами. В своем выступлении на форуме Касым-Жомарт Токаев предложил провести в Астане инаугурационное заседание организации и открыть в Казахстане ее региональное представительство.  

Чем можно объяснить столь высокую чувствительность наших граждан к словам, особенно к тем, которые расцениваются кое-кем как неуважение к национальным ценностям, истории или культуре? Где проходит граница между здоровой общественной реакцией на спорные высказывания, пусть даже глупые, и коллективной травлей? Не формирует ли последняя атмосферу страха, в которой люди опасаются открыто высказывать мнение и спорить? Почему в самых разных общественных конфликтах граждане все чаще апеллируют к главе государства? И можно ли остановить эту «истерию», а главное – как? Слово экспертам.

Расул Коспанов, политолог: 

«Нам нужно естественным образом этим переболеть»

- Прежде всего, эта тенденция указывает на то, что в нашем обществе формируется так называемая культура отмены. На Западе она появилась более десяти лет назад, а до нас дошла с некоторым опозданием, но быстро стала массовым явлением.

«Кейсы», которые вы перечислили, разные, и каждый нужно рассматривать по отдельности. В одних случаях массовая критика вполне уместна, и я даже с ней согласен, а в других она сродни буре в стакане воды. Хуже всего, когда люди, не разобравшись в ситуации, вешают ярлыки и требуют бойкотировать человека, бренд или организацию. Тут важно не поддаваться слепо влиянию толпы, а критически осмысливать тот или иной случай.  

Сразу вспоминается история американского актера Кевина Спейси, который подвергся мощной волне хейта, лишился контрактов и репутации из-за обвинений в сексуальных домогательствах, которые в итоге не подтвердились. По сути, общество вынесло ему приговор задолго до судебных разбирательств. В Казахстане, увы, тоже немало таких «кейсов». Как мне кажется, у нас культура отмены повторяет советские механизмы общественного порицания, когда любой проступок и даже, к примеру, развод мог выноситься на повестку собрания коллектива, где человек работал, и его автоматически записывали в неблагонадежные.

Но было бы неправильно видеть в культуре отмены только негатив. Иногда коллективная реакция действительно несет пользу. Например, когда нужно обратить внимание соответствующих органов на чиновников, которые не выполняют должным образом свои обязательства, на бизнес, предоставляющий некачественные услуги, или на отдельных индивидов, позволяющих себе нарушать общепринятые нормы либо оскорбительно высказываться в адрес страны, народа и т.д. Кроме того, через соцсети граждане могут влиять на те или иные решения и события в стране, и в этом тоже нет ничего плохого. Плюс появляются альтернативные каналы обратной связи, в частности, e-Otinish, пусть пока и работающие неидеально.

Особенно чувствительны наши граждане к ситуациям, когда кто-либо «покушается» на национальные ценности, язык, историю. И в основном речь идет о представителях поколений, заставших позднесоветский период, - в их сознании до сих пор сохраняется страх снова все это утратить. Но во многом он преувеличен и беспочвенен, поскольку казахский язык достаточно активно развивается, молодежь все больше говорит на нем. Также заметно растет ее интерес к прошлому казахского народа. Да и государство старается этому способствовать, в том числе готовит к выпуску семитомник академической истории при участии авторитетных ученых.

А еще в последнее время много хайпа вокруг казахских традиций. Но не все, что принято считать таковыми, имеет под собой исторические основания. Например, похищение невест у казахов не было традицией и не пользовалось почетом. Неправильно навязывать подобные практики, если только речь не идет о добровольном согласии девушки, например, в связи с материальными трудностями.

Что касается частых обращений граждан к президенту, то это следствие того, что общество не в полной мере доверяет другим государственным институтам. Значит, где-то система слабо работает, либо местные исполнительные органы не справляются со своими функциями. Люди ведь даже депутатов парламента и маслихатов плохо знают, поскольку те малодоступны и незаметны, хотя должно быть наоборот. Ну и важно учитывать, какой путь проходит человек или инициативная группа граждан, прежде чем решится обратиться к президенту.

Как остановить эту «истерию»? Мне кажется, государство не должно искусственно влиять на данный процесс. Я вообще не сторонник социальной инженерии в отношении общества. Президент или другие высокопоставленные чиновники, конечно, могут высказывать свою позицию по этому поводу. Но все-таки нам нужно естественным образом переболеть этим этапом, пройти его самостоятельно, осознать как плюсы, так и минусы культуры отмены. Думаю, со временем, по мере развития общества, эта проблема отпадет сама собой.

Айман Жусупова, ассоциированный профессор Университета Нархоз:

«Когда травля становится нормой, от нее никто не защищен»

- Общество имеет право реагировать на слова, которые считает оскорбительными или неприемлемыми. Особенно острую реакцию у него вызывает все, что воспринимается как обесценивание истории, языка, культуры казахского народа. Тем более что долгое время эти темы либо были политизированы, либо не обсуждались открыто. И сейчас идет активное переосмысление прошлого, интерес к нему возрастает, укрепляется коллективная идентичность.

Дискутировать, приводить аргументы, требовать объяснений вполне нормально. Проблемы начинаются тогда, когда вместо обсуждения самого высказывания начинается преследование его автора. Нередко его требуют наказать, лишить работы, статуса, репутации и даже свободы, уже не споря с тем, что он сказал или сделал.

Поэтому для меня граница между здоровой общественной реакцией и коллективной травлей очевидна: первая направлена на слова или поступок, а вторая - на человека. Причем соцсети этот процесс травли сильно ускоряют, отсюда и ощущение, что так думает все общество. Хотя это может быть позиция просто наиболее активной и эмоциональной части аудитории.

Но есть и обратная сторона. Иногда публичным людям даже удобна чрезмерная реакция общества, чтобы не объяснять свои действия, которые ее вызвали: мол, все равно будет травля. Я с этим не согласна. Публичность предполагает ответственность. И если вопросы к человеку обоснованны, то он должен быть готов на них ответить, а если допустил ошибку - признать ее. 

И еще важно понимать: сегодня вы поддерживаете травлю того, с кем не согласны, а завтра сами можете оказаться ровно в такой же ситуации. Когда коллективное наказание становится нормой, от него уже никто не защищен.

Не формирует ли эта тенденция атмосферу страха? Да, такой риск есть. Когда человек постоянно видит, что одна неудачная фраза может вызвать массовую травлю, он постепенно начинает избегать комментирования каких-то тем, а не пытается лучше формулировать свою позицию. Возникает самоцензура. И тогда внешне может казаться, что в обществе по какому-то вопросу существует полное единодушие, а на самом деле часть людей просто предпочитает молчать.

Конечно, для развития общества это плохо. Зрелое общество - не то, где все думают одинаково, а то, где люди готовы выражать несогласие, спорить и при этом проявляют терпимость к иному мнению.  

А вот когда по поводу высказывания артиста, чиновника или какого-то локального конфликта сразу появляется требование: «Пусть президент возьмет на контроль», - это говорит не только об эмоциональности людей, но и о том, как они вообще представляют себе работу государства. Получается, что решения самых разных проблем они по-прежнему ждут сверху.

Здесь, с одной стороны, налицо сильная персонализация власти, а с другой - вопрос доверия к институтам. Ведь если человек уверен в действенности других механизмов решения конфликтов (суды, местные органы власти, руководство организаций), то ему незачем обращаться к первым лицам государства. Такая практика лишь ослабляет эти структуры, потому как формирует представление, что без вмешательства первого лица страны они ничего не могут решить.

Но президент не должен становиться универсальной «арбитражной инстанцией». С точки зрения устойчивости и эффективности государства очень важно, чтобы каждый институт работал и нес ответственность в пределах своих полномочий.

Как можно остановить массовую «истерию»? Я бы осторожнее использовала это слово. За эмоциональной реакцией людей могут стоять реальные ценности и вполне обоснованное возмущение. Поэтому задача не в том, чтобы общество меньше реагировало, а в том, чтобы оно училось реагировать адекватно. Нужно возвращать культуру нормального спора. Это первое.

Второе - соразмерность. Призыв к насилию или дискриминации - это одно, а неудачная фраза, спорное мнение или просто глупость - совсем другое. И реакция на них должна быть тоже разной.

Третье - нужно различать призыв к ответственности и желание публичного наказания. Человек должен отвечать за свои слова и поступки, но у него должна оставаться и возможность объясниться, извиниться, изменить свою позицию.

Ну и, наверное, самое сложное – учиться принимать другое мнение, даже когда мы с ним категорически несогласны. Особенно если речь идет об истории, культуре и общественных ценностях. Уважение к ним не означает, что о них нельзя спорить. Поэтому для меня главный принцип здесь простой: свобода слова не означает свободу от ответственности, но ответственность не должна превращаться в коллективное наказание.

 Сравнить несравнимое

 «Казахи могли исчезнуть как нация», «Желтоксан: тайные могилы», «Кто истребил половину казахов?» - подкасты с такими и другими кричащими заголовками появлялись на «Айране» регулярно. Откуда бралась содержавшаяся в них информация, неизвестно, но значительная ее часть не имеет документального подтверждения и легко опровергается элементарным фактчекингом. Чтобы не быть голословными, проведем разбор одного из этих творений. 

Выпуск с почти часовым хронометражем, получивший название «Кто истребил половину казахов?», https://www.youtube.com/watch?v=di0-I7EPpUA&t=1674s, на сегодня собрал, если верить цифрам под ним, около 400 тысяч просмотров и без малого восемь тысяч комментариев. Помимо столь впечатляющей статистики, он привлекает к себе внимание фигурой рассказчика – в этой роли выступила известная в прошлом тележурналистка, а впоследствии медиаменеджер и главная в «Каспи-банке» по корпоративным коммуникациям Маржан Ельшибаева, которая и считается основателем «Айрана». 

«Сегодня мы попробуем раскрыть одну из страниц истории нашей страны. Мы будем говорить про «Малый Октябрь». Именно этот очень странный и запутанный эпизод был предтечей великому голоду», – с таких слов она начинает свое повествование. После чего называет, как минимум, вдвое завышенную цифру человеческих потерь в 3 миллиона (о том, каким могло быть реальное количество жертв, можно прочесть в статье «Если бы не голод… Прав ли был Нурсултан Назарбаев? »). А затем задается вопросом: «Что, если бы руководить Казахской АССР назначили не Голощекина?» и делает такое сравнение: «В соседних республиках, Узбекистане и Кыргызстане, не было столь страшного голода. Во главе этих автономий стояли местные кадры: узбекской руководил узбек Акмаль Икрамов, киргизской – киргиз Юсуп Абдрахманов». 

В этих высказываниях допущено несколько фактических и, скажем так, методологических ошибок, делающих сравнение некорректным. Например, Узбекистан в тот период, вопреки словам рассказчицы, был не автономией, а союзной республикой. Соответственно обладал большей политической субъектностью, чем Казахстан, который входил в состав Российской Федерации. Это сказывалось на системе подчиненности и на процессе принятия решений. Плюс узбеков с их укладом хозяйствования никак не могла затронуть седентеризация (перевод кочевников на оседлый образ жизни), принявшая в наших краях насильственный характер. Она стала ключевой составляющей политики «Малого Октября» в Казахстане, а затем одной из основополагающих причин Ашаршылыка.   

Кроме того, Узбекистан не рассматривался Москвой как поставщик продовольствия – с него требовали хлопок. Потребность в нем текстильной промышленности СССР, швейных заводов и ВПК (он был и остается обязательным компонентом для производства пороха) во второй половине 1920-х более чем на 40 процентов покрывалась за счет экспорта из США, на что ежегодно тратилось порядка 150 миллионов рублей золотом. Чтобы высвободить столь значительные суммы на нужды индустриализации, центр поставил перед руководством Узбекистана задачу существенно увеличить посевы под хлопком и объемы его заготовок, взамен обеспечив республику хлебом.  

Казахстан же с учетом его особенностей был отнесен Кремлем к «внутренним экспортерам» мяса и отчасти зерна. И именно чрезмерные планы сдачи этих видов сельхозпродукции государству в сочетании с излишним рвением местных партийных и советских чиновников к их выполнению стали другой, помимо седентеризации, ключевой причиной страшной катастрофы, обрушившейся на казахов. Эта тема подробно освещена в работе итальянского исследователя Никколо Пьянчолы «Сталинская «иерархия потребления» и великий голод 1931-1933 гг. в Казахстане». 

«Свои» и «чужие» 

Гораздо ближе к Казахстану с точки зрения специализации сельского хозяйства и уклада жизни коренного этноса была Киргизия. В обеих на тот момент автономных – в составе РСФСР – республиках кочевые и полукочевые хозяйства занимали вполне сопоставимый (высокий) удельный вес, примерно одинаковой была численность скота в расчете на душу населения. То есть в этом плане сравнение выглядит вроде бы уместным. Но в том виде, как его преподнесли на «Айране», оно содержит один очень большой изъян.

 Юсуп Абдрахманов никогда не был первым лицом в Киргизии, не имел таких полномочий, как Голощекин в Казахстане. Он возглавлял Совет народных комиссаров (в наших краях его аналогом был Ораз Исаев), тогда как партийное руководство в период с 1926-го по 1937-й осуществляли сплошь пришлые – русские, евреи, украинец. В частности, в 1930-34 годах пост первого секретаря Киргизского обкома партии и фактического главы республики занимал Александр Шахрай.

Юсуп Абдрахманов и Ораз Исаев 

При этом Абдрахманов, судя по записям в его дневнике, который он вел в 1928-32 годах, действительно пытался убедить Москву в чрезмерности установленных планов сдачи сельхозпродукции в союзные фонды, в ненужности спешки с коллективизацией и седентаризацией, вступал в конфликты с Шахраем и вторым секретарем обкома Баялы Исакеевым, этническим киргизом, когда видел, что те собираются слепо следовать воле центра, иногда даже саботировал поступавшие сверху директивы, останавливал особо ретивых исполнителей на местах  (подробнее об этом – в статье  « Почему в Казахстане был массовый голод, а в Киргизии – нет? » ).  Хотя объяснять только его принципиальной позицией то, что республика, пусть и не без человеческих потерь, но всё же относительно благополучно пережила самое тяжелое время, наверное, нельзя.  

 С учетом вышесказанного киргизский пример наталкивает на вывод, отличный от того, на который прозрачно намекает Маржан, построившая свою аргументацию на серьезных фактических ошибках. А вывод такой. Да, в то время и в тех условиях имело значение, кто – пришлый или местный – является фактическим главой республики, но не менее важным было то, есть ли внутри национальной политической элиты люди, обладающие смелостью, чтобы возразить «варягу» и стоящей за ним Москве, готовые поставить интересы своего народа выше карьерных соображений. У соседей хотя бы один такой человек в лице председателя СНК нашелся, у нас – нет. А вопрос, удалось бы избежать катастрофы, будь главным в республике человеком казах, из разряда «если бы да кабы».

 Здесь уместно привести такой факт. В числе наиболее пострадавших от голода начала 1930-х оказалась и автономия немцев Поволжья, две трети населения которой составляли представители «титульного» для нее этноса (после начала войны с Германией многих из них переселят в Казахстан). Число погибших в этом регионе составило, по разным оценкам, от 50 до 140 тысяч человек, или от 9 до 25 процентов тех, кто проживал там на момент всесоюзной переписи 1926 года. Причем основной демографический урон понесли именно немцы. Между тем, должность ответственного (первого) секретаря тамошнего обкома партии с декабря 1929-го до июня 1932-го занимал Христиан Горст, а СНК автономной республики в тот же период возглавлял Александр Глейм. Оба родились в немецких семьях, но их этническая принадлежность не спасла автономию от массового голода.

 «Семипалатинская авантюра»

 Далее вниманию зрителей предлагается такая история. Начинает ее Маржан с утверждения, что «отмашку большому террору дал Сталин, и дал он ее, как ни странно, не Голощекину, а секретарю Семипалатинского губкома партии Исааку Беккеру». Столь тесную связь между тем, что происходило в Казахстане второй половины 1920-х, и событиями, имевшими место спустя десять лет (официальная историография относит к «большому террору» репрессии 1937-38 годов), оставим на совести рассказчицы, а нас сегодня больше интересует именно семипалатинская история.

 Вот как она выглядит в изложении «Айрана». В январе 1928-го Сталин совершил поездку в Сибирь. Находясь в Алтайском крае, он вызвал к себе Беккера, а вскоре началось то, что позже получило название «Семипалатинская авантюра». «Это была первая реальная атака на степь, …и на практике именно Беккер запустил «Малый Октябрь» в Казахстане», – утверждает рассказчица.  

 По ее словам, «в начале 1928 года губком принял решение, что власти слишком долго жалели казахов, и вот пришло время обложить кочевников хлебным налогом». То есть, внушает своей аудитории Маржан, власти региона якобы с подачи Сталина пошли на некие меры, исходя не из каких-то экономических соображений, не из задач советского переустройства аула, даже не из желания разрушить его традиционный уклад, а просто ради того, чтобы поизгаляться конкретно над казахами, сделать им как можно хуже и больнее – мол, слишком хорошо живут. Человек с большим медийным опытом, она прекрасно знает, что такого рода нарративы сегодня воспринимаются публикой на ура.

 «Зерна для выплаты налогов у номадов не было, – продолжает Маржан. – Получить его они могли только в обмен на мясо у тех же крестьян (то есть у славянского населения – прим. ред.). Цены на зерно тут же взлетели до небес, а на мясо – рухнули. Доходило до того, что барана меняли на 7 килограммов пшеницы, по нынешним ценам это меньше 1 тысячи тенге за тушу барана. При этом налоги измерялись центнерами, поэтому приходилось забивать бОльшую часть стада». В результате, как утверждается в передаче, пострадали более чем 40.000 человек, а десятки семей были вынуждены откочевать на территорию соседнего Китая.

Возможно, рассказчица вычитала всё это в книге Роберта Киндлера "Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане". Но, во-первых, там немецкий автор оговаривается, что о содержании разговора Сталина с Беккером никто не знает, хотя и делает после этого бездоказательное предположение: "Очевидно, Сталин дал Беккеру полную свободу действовать в Семипалатинске по его примеру".  Во-вторых, к фразе "власти слишком долго жалели казахов"  он добавляет слова, якобы произнесенные Беккером: "а они (то есть казахи - прим. ред.) ничуть не лучше русских", что меняет смысл сказанного секретарем губкома - выходит, его решения не были направлены исключительно против титульного этноса, а мотивация заключалась не в том, чтобы сделать ему хуже, а в выполнении спущенных сверху планов. В-третьих, Киндлер имеет в виду никакой не хлебный налог, а обязанность сдавать зерно, которую, как он утверждает,  губернские начальники наложили в том числе и на кочевников.      

 Дело в том, что во времена НЭПа (новая экономическая политика, которая в 1928-м еще сохранялась, – от нее откажутся чуть позже) действовал единый сельскохозяйственный налог. Причем уплачивать его в натуральном выражении можно было лишь до 1924-го, а впоследствии, когда в СССР прошла денежная реформа и рубль стал твердым, он взимался исключительно только деньгами. Сельчанин должен был продать часть зерна, скота и т.д. заготовителям (государственным, кооперативным, частным) или на рынке и из вырученной суммы заплатить налог.

 Иными словами, обратное введение натурального, а в данном конкретном случае хлебного налога означало бы прямое нарушение закона. Кроме того, столь странный товарный обмен между скотоводами  и крестьянами привел бы к срыву закупок в госфонды животноводческой продукции, за что спрашивали не в меньшей степени, чем за заготовки зерна. А если  Беккер и установил для кочевников план хлебосдачи, то это, скорее всего, было его собственная инициатива. И вообще, в данной истории очень много неясного. 

 Да, с закупками хлеба в тот год ситуация в СССР серьезно осложнилась. Дело в том, что сельчане, посчитав установленные государством закупочные цены слишком низкими, продавали ему зерно крайне неохотно, вследствие чего к началу 1928-го удалось собрать менее 60 процентов планового объема. Больше других упорствовала Сибирь, где было особенно много зажиточных крестьян, и потому именно туда решил поехать Сталин. Ни до, ни после он не совершал столь длительных поездок по стране – его спецпоезд находился в пути три недели.

 Как было на самом деле?

 Во время встреч с местными руководителями генсек ЦК ВКП(б) требовал от них принятия решительных, даже чрезвычайных мер. В том числе использования практики принудительных заготовок, вплоть до конфискации «избыточного» и утаиваемого зерна у тех, кто отказывается сдавать его государству по установленным ценам, даже репрессий в отношении «спекулянтов», как называл их Сталин. Позже многие исследователи назовут это объявлением беспощадной войны «кулацким элементам» и началом курса на форсированную коллективизацию, дабы государство получило возможность через колхозы полностью распоряжаться урожаем.  

 Но зачем генсек вызвал в Рубцовск, где он планировал сделать очередную остановку, Беккера? Ответ на этот вопрос дает текст телеграммы, отправленной от имени Сталина: 

«Возмутительные безобразия», о которых говорилось в телеграмме, заключались в следующем. Руководители регионов Сибирского края пожаловались приехавшему к ним Сталину на то, что в их «вотчинах» представители Семипалатинской и Петропавловской губерний Казахстана втайне закупают зерно по ценам, превышающим государственные на 10-20 процентов, и тем самым выполняют собственные планы хлебозаготовок. Иначе говоря, они, во-первых, нарушили жесткое требование центра не идти ни на какие уступки крестьянам в вопросе цен, а во-вторых, можно сказать, занимались очковтирательством, выдавая чужое (купленное на стороне) зерно за свое.  

То есть Сталин поначалу не собирался встречаться с Беккером и вызвал его «на ковер» лишь в связи с поступившими жалобами. В 1992-м в журнале «Земля Сибирь» был опубликован исторический очерк «Неизвестный визит». Его авторы А. Демидов и А.Угроватов писали, что вождь, приняв в своем спецвагоне делегатов из Семипалатинской губернии и выслушав объяснения, выгнал их с криком: «Пошли вон, спекулянты!». Этот эпизод, как говорится в очерке, тут же стал предметом обсуждения в среде местных руководителей.

 Возможно, сибирские журналисты, готовившие публикацию, добавили что-то от себя, но в любом случае данная история, если иметь в виду наличие архивных источников и воспоминаний очевидцев, выглядит гораздо более правдоподобной, чем не имеющее под собой никакой фактологической базы утверждение о некоем разговоре Сталина с Беккером относительно введения хлебного налога.

 Однако Маржан упорно придерживается своей версии и заявляет: «По сути, Москва поддержала семипалатинскую авантюру, в ходе которой были разорены тысячи кочевников. Именно это и нужно было Сталину. И Голощекин чутко уловил одобрение со стороны вождя. Уже в августе 1928-го «Малый Октябрь не на словах, а на деле грянул по всей республике. Методы Беккера были взяты на вооружение, но теперь всё делалось уже на официальной основе».

 Такого рода мифов, касающихся советского периода жизни казахского народа, за годы независимости создано великое множество. А профессиональные историки, за редким исключением, либо не реагируют на них, либо из конъюнктурных соображений сами занимаются мифотворчеством. Почему? Да потому что в свое время такой тренд задали в собственных интересах власти Казахстана. С их подачи волну подняли СМИ, включая центральные телеканалы, на которых простор для своих фантазий в жанре фолк-хистори и соответствующее государственное финансирование получили персонажи вроде Майи Бекбаевой. Стоит ли после этого удивляться появлению феномена «вечно скорбящей нации»?

В начале июня в Таганрогском заливе Азовского моря разыгралась трагедия. Украинские БПЛА поразили два грузовых судна Natra и Circon, в составе экипажей которых находились 25 граждан Азербайджана. В результате атаки погибли трое азербайджанцев, пятеро получили увечья.

Стоит отметить, что Киев не скрывал факт нападения на эти сухогрузы. Командующий Силами беспилотных систем Украины Роберт Бровди, также известный как Мадяр (Мадьяр), в своем телеграм-канале уже тогда прямо заявил, что в ночь на 5 июня украинские дроны поразили пять судов в портах Азовского моря. Причем он даже выложил видеодоказательство случившегося.

По логике, Баку должен был спросить с Киева, на каком основании украинская армия убила его соотечественников. Или хотя бы «выразить озабоченность», как это обычно бывает в международной дипломатической практике. Но ничего такого не произошло. Внешнеполитическое ведомство Азербайджана лишь ограничилось словами руководителя пресс-службы Айхана Гаджизаде о некой координации с «уполномоченными органами соответствующих стран по этому вопросу».

В то же время все сторонние наблюдатели обратили внимание на странную фразу официального представителя МИД АР: «Хотелось бы отметить, что указанные суда не принадлежат азербайджанскому государству». Но дело в том, что торговый флот в мире традиционно ходит под «удобными флагами», то есть приписан к государствам так называемых «открытых регистраций». Делается это для того, чтобы снизить расходы и избежать потенциальных многомиллионных штрафов. Natra ходит под флагом крошечного Белиза, а Circon вообще под флагом микроскопического государства Палау, которое на картах не всякий укажет.

В итоге у многих сложилось впечатление, что официальный Баку относится к своим гражданам по принципу «сами виноваты». Нечего, мол, было трудоустраиваться на чужие корабли. А вот выбрали бы судно с азербайджанской припиской…

…С момента гибели людей прошло больше двух с половиной месяцев, и граждане Азербайджана вправе знать об итогах «координации». Но в общественное пространство Евразии до сих пор так и не просочилось никакой информации о расследовании обстоятельств атаки в Таганрогском заливе.

В этой связи можно вспомнить инцидент, случившийся в декабре 2024 года, когда пассажирский самолет компании Azerbaijan Airlines, летевший из Баку в Грозный, получил повреждения из-за взрыва российской ракеты ПВО и потерпел крушение около Актау. Тогда реакция Азербайджана в отношении виновной стороны – России – была куда жестче.

Возможно, кто-то выскажет предположение: мол, Баку просто не хочет связываться с Киевом, понимая, что нереально добиться от него наказания лиц, отдавших приказ бить по морским судам, включая два, практически полностью состоявшие из азербайджанцев. Но если мы посмотрим на примеры других стран, граждане или имущество которых пострадали от действий Украины, то увидим совершенно другую реакцию, соответствующую общепринятым нормам международной дипломатии.

Возьмём Казахстан. После украинских атак 17 и 19 июля в акватории Чёрного моря на гражданские суда, задействованные в транспортировке казахстанской нефти через инфраструктуру Каспийского трубопроводного консорциума, МИД республики выступил с довольно жестким коммюнике.

«Рассматриваем такие атаки как недопустимое посягательство на экономические интересы Республики Казахстан, а также в качестве целенаправленных действий по дестабилизации законной международной торговли, мировых энергетических рынков и безопасности глобальных транспортно-логистических цепочек поставок. Нашу особую обеспокоенность вызывает тот факт, что ранее согласованный всеми заинтересованными сторонами механизм обмена информацией о гражданских судах, входящих в акваторию Чёрного моря с целью погрузки нефти на терминалах КТК, был намеренно проигнорирован, что поставило под угрозу жизнь и безопасность экипажей гражданских судов», - заявили во внешнеполитическом ведомстве Казахстана, потребовав от Киева незамедлительного прекращения атак.

Кроме того, Астана пообещала оценить причинённый ущерб, чтобы затем воспользоваться международным правом и потребовать возмещения убытков. Кстати, заметим, что удары украинских БПЛА пришлись по двум танкерам, ходящим под флагами Либерии и Маршалловых островов…

Теперь обратим внимание на страны, которые уж точно находятся на одной волне с Украиной и даже оказывают ей наибольшую поддержку. В ноябре 2022 года в польском селе Пшеводув взорвалась залетевшая по ошибке украинская ракета, которой убило двух граждан Польши. Варшава не стала отмалчиваться и после проведения соответствующей экспертизы заявила, что ракета была выпущена ВСУ. Более того, тогдашний президент страны Анджей Дуда признался, что Владимир Зеленский оказывал на него давление, призывая банально соврать, будто бы упавшая ракета была российской. Тем самым, констатировал Дуда, Киев пытался прямо втянуть Польшу в войну с Россией, на что Варшава не повелась. И требование компенсировать ущерб за гибель людей и разрушения юридически предъявлено Украине.

Наконец, возьмем Литву, где минувшей весной тоже отметились «транзитом» украинские БПЛА. Официальный Вильнюс не встал в позу страуса, а ответил Киеву более чем чётко. «Мы не можем допустить, чтобы рои беспилотников летали туда-сюда, и притворяться, что ничего не происходит. Любой беспилотник, входящий на территорию Литвы, представляет угрозу», - заявил литовский президент Гитанас Науседа на встрече с финским коллегой Александром Стуббом, пообещав сбивать все залетные «птички» ВСУ.

Таким образом, мы видим, как лидеры государств соблюдают ключевое правило большой политики: уважающая себя держава обязана «спасать рядового Райана». Похоже, в Баку об этом знают только из фильма.

Жакен Берсиев

На днях в Ак-орде чествовали призеров международных школьных олимпиад и их учителей: поздравления от главы государства, денежные премии, ордена и медали … А на протяжении всего июля Министерство просвещения РК восторженно сообщало о достижениях наших юных соотечественников, преподнося показанные ими результаты как «яркое подтверждение высокого уровня подготовки казахстанских школьников и профессионализма их педагогов», то есть как доказательство прогресса всей системы среднего образования в стране.

Эту патетическую волну тут же подхватывали СМИ, причем не только официальные, но и так называемые независимые, а также находящиеся на бюджетном довольствии сетевые «лидеры общественного мнения». В публикациях и комментариях к ним часто содержался почти категоричный вывод: наше подрастающее поколение – очень талантливое и образованное, а государство создает ему все условия для интеллектуального роста.

На первый взгляд, результаты действительно впечатляют. Взять, например, международные олимпиады по основным естественно-научным и точным дисциплинам – физике, химии, биологии, математике. На них почти два десятка казахстанцев в соперничестве со сверстниками из других стран стали золотыми, серебряными и бронзовыми призерами.

Если говорить более конкретно, то на соревнованиях по физике, которые принимал самый красивый в Колумбии город Букараманга, все пятеро наших участников завоевали «золото». В Ташкенте, где собрались юные химики, вне призовых мест не остался ни один из поехавших туда четырех казахстанцев – в их активе одно «золото» и три «серебра». Шестеро вернулись домой с медалями разного достоинства из Шанхая (математика), четверо из Вильнюса (биология).

Однако при более детальном знакомстве с итогами олимпиад выясняется, что и немало других сборных из стран, включая те, которые не являются мировыми лидерами в образовательной сфере, добились аналогичных достижений. Скажем, в Ташкенте ровно такого же количества наград (при ровно таком же их качестве) с тем же количественным составом участников, что и делегация Казахстана, удостоились команды Узбекистана и уже давно живущей в условиях войны Украины. По четыре юных химика представляли Вьетнам, Индию, Россию, и каждый из них завоевал «золото». То есть они выступили лучше, чем наши. В числе медалистов оказались также все приехавшие из Молдовы, Беларуси, Монголии, Шри-Ланки… Список можно продолжить.

Дело в том, что в узбекской столице разыгрывалось ни много ни мало 227 призовых мест, которые оспаривали 363 школьника из разных стран. Иными словами, вероятность завоевания медалей составляла 63 процента: они достались, по сути, двоим из каждых трех участников. Если бы на спортивных олимпиадах награды распределялись аналогичным образом, то с последних летних Игр 2024-го казахстанские атлеты привезли бы не семь медалей, а более полусотни. И мы бы всех их превозносили?

Похожий расклад был и на международных соревнованиях по другим учебным предметам: в Шанхае у юных математиков на кону стояли 349 медалей при 666 соискателях, в Букараманге у юных физиков – 228 при 380, в Вильнюсе у юных биологов – 185 при 330. Также следует иметь в виду, что среди участников было немало детей из слаборазвитых стран (африканских, ближневосточных и т.д.), где сохраняется низкий уровень образования, – их изначально можно было исключить из числа претендентов на призовые места. С учетом всего сказанного слишком уж хвастать достижениями наших школьников вряд ли стоит.

Другой немаловажный момент. Из 19 наших юных соотечественников, завоевавших в нынешнем году медали международных олимпиад по точным и естественно-научным дисциплинам, 16 представляют Алматы (9) и Астану (7). По одному призеру подготовили в Восточно-Казахстанской, Карагандинской и Павлодарской областях. Понятно, что в столицах больше условий для получения хороших знаний, но такой дисбаланс в их сторону вряд ли можно считать нормальным. Где самые густонаселенные южные регионы страны, где запад?

Еще более показательным выглядит расклад по типам и формам собственности учебных заведений. Из 19 медалистов девять, или почти половина, являются воспитанниками «крутых» частных школ – астанинского и алматинского лицеев NurOrda (трое), Spectrum International School в столице (трое), Haileybury Almaty (двое), «Мираса» (один). В каждом из них годовая стоимость обучения начинается с 5 миллионов и может превышать 15 миллионов тенге. Детям, растущим в семьях даже со средним достатком, туда не попасть.

Из остальных десятерых шестеро подготовлены в «Назарбаев интеллектуальных школах», двое – в учреждениях системы «Білім-инновация» (бывших казахско-турецких лицеях, или КТЛ), один – в Республиканской физико-математической школе. Это так называемые элитные государственные учебные заведения, которые имеют возможность отбирать лучших из лучших (как учащихся, так и педагогов) и находятся на особом бюджетном финансировании. Конкурс для поступления в них огромный, и при одинаковых природных задатках заведомое преимущество получают те, кто вырос в более или менее состоятельных семьях. О причинах этого мы писали в недавней статье «Богаче родители – выше интеллект детей. Как это работает в Казахстане?».

Единственным исключением стал Данил Полетаев, получивший знания в алматинской гимназии №134, которую можно отнести к обычным, хотя и передовым, образовательным учреждениям.

Итак, из десяти питомцев государственных учебных заведений – призеров международных Олимпиад девять (90%) прошли через НИШ, РФМШ и систему «Білім-инновация», где обучаются в общей сложности порядка 40 тысяч детей, или меньше чем полтора процента от суммарного ученического контингента, получающего образование за счет бюджетных средств. Тогда как обычные школы, в которых учебные дисциплины осваивают свыше трех миллионов детей, дали лишь одного призера. Просто гигантская диспропорция.

О реальном уровне знаний основной массы казахстанских школьников можно судить по результатам, которые они показывают на тестах, проводимых в рамках международного исследования PISA (они охватывают 14-15-летних подростков, то есть заканчивающих цикл основного среднего образования). На последних, состоявшихся в 2022-м, Казахстан занял по естественно-научной грамотности 49-е место среди 81 страны-участницы.

И вовсе почти аховой можно назвать ситуацию в южных и западных (за вычетом ЗКО) регионах республики, включая город Шымкент, где сосредоточена основная часть государствообразующего этноса. Со своими результатами по естественно-научной грамотности они оказались на уровне стран, занявших места ниже 60-го, вроде Ямайки и Панамы, а, например, по читательской – рядом с Палестиной, Албанией, Индонезией, которые попали в восьмую (по сути, последнюю) десятку. В прошлом году было проведено очередное исследование PISA, итоги которого обнародуют в конце нынешнего. Посмотрим, что они покажут.

Отдельно стоит сказать о частных школах. Перечисленные выше, из стен которых вышли призеры международных олимпиад, и ряд других с аналогичной стоимостью обучения, как уже сказано, доступны лишь очень богатым родителям. Но в течение последнего десятилетия стали активно открываться и такие, которые по карману представителям среднего класса и в которых дети имеют возможность получать дополнительные (сверх обязательного образовательного стандарта) знания. Например, только в Алматы количество учащихся частных школ за эти десять лет увеличилось с 4,7 до 42,7 тысячи, или в девять раз, а в целом по республике превысило 300 тысяч.

Однако наше правительство, прежде поощрявшее их открытие, теперь, по всей видимости, решило свернуть этот процесс – оно собирается с начала следующего года отсечь немалую часть таких учебных заведений от системы подушевого финансирования, что приведет к существенному увеличению родительских расходов. Далеко не все смогут потянуть дополнительную денежную ношу. При этом решение чиновников в Астане основано не на оценке уровня знаний, получаемых детьми в частных школах, степени их безопасности и условий обучения, а на формальных критериях вроде изначального назначения зданий, в которых располагаются эти образовательные учреждения. Впрочем, на данную тему мы уже писали в статье "Война с частными школами в Казахстане: зачем это правительству?", поэтому не станем повторяться.

Вывод: в Казахстане создана такая система, при которой на взращивание интеллектуалов, тех, кто сможет успешно освоиться в мире глубоких знаний и высоких технологий, заточены лишь те школы, где проходят обучение не больше двух с половиной процентов от общего количества детей. Все остальные не в состоянии выполнять эту задачу и в лучшем случае подпитывают так называемые элитные образовательные учреждения наиболее способными своими учащимися, окончившими 6-е классы. Насколько такая ситуация отвечает интересам государства и общества?

Есть политические заявления, которые проходят мимо общественного внимания почти незамеченными. А есть такие, которые, если вдуматься в их экономический смысл, способны изменить саму логику государственной политики. К последним я отношу слова, сказанные Касым-Жомартом Токаевым 23 августа в ответ на вопрос о его возможном участии в следующих президентских выборах.

Он заявил, что сейчас стране предстоит решить множество задач и фактически превратить Казахстан в «большую стройку», прежде всего социальных объектов для граждан. И затем произнёс слова, которые для доморощенного неолиберального экономического истеблишмента должны прозвучать почти как гром среди ясного неба: «Я готов использовать в этих целях Национальный фонд. Зачем мы держим деньги в ценных бумагах за рубежом, когда можно их использовать на благо народа? Я против того, чтобы сидеть на этих деньгах как собака на сене. То есть они должны служить людям, нашим гражданам».

Вот это, господа экономисты, действительно интересно. Потому что перед нами не просто очередное обещание построить школы, больницы или другие объекты социальной инфраструктуры. Перед нами – постановка фундаментального вопроса: для кого вообще существует Национальный фонд и кому должны служить природные богатства Казахстана? И если эти слова будут превращены в последовательную государственную политику, то речь может идти о гораздо большем — о начале демонтажа одной из фундаментальных конструкций той экономической модели, которая сложилась в Казахстане после 1990-х годов.

Нацфонд — резервный сейф или общественное богатство?

Национальный фонд создавался не для того, чтобы Казахстан просто накопил красивую цифру на зарубежных финансовых счетах. Его первоначальная логика была вполне рациональной: обеспечить макроэкономическую стабильность, сгладить воздействие нефтяных циклов, накопить часть доходов от невоспроизводимых природных ресурсов и обеспечить долгосрочные интересы будущих поколений. Подробно об этом я писал в статье «Национальный фонд РК: модель управления им нужно менять. Но как?».

Но здесь возникает принципиальный вопрос: будущие поколения — это кто? Речь идет не об абстрактной категории, а о наших детях, внуках, о гражданах Казахстана, которые живут сегодня. По состоянию на начало 2026-го активы Национального фонда составляли около 37,3 трлн тенге, а валютные активы фонда в середине нынешнего года находились на уровне примерно $65,5 млрд. Только за 2025-й инвестиционный доход Нацфонда составил около $8,7 млрд, или 15,1%. Цифры впечатляющие.

Напрашивается резонный вопрос: если у государства есть десятки триллионов тенге и десятки миллиардов долларов накопленного национального богатства, то почему значительная их часть продолжает работать, главным образом, на иностранных финансовых рынках, в то время как внутри страны сохраняется дефицит школ, больниц, дорог, инженерной инфраструктуры, качественного жилья и производственных мощностей? Именно этот вопрос и поставил глава государства. Именно поэтому я называю его заявление потенциально революционным.

Я говорил об этом ещё в 2024 году

Теперь позволю себе небольшое отступление. Публикуя в декабре 2024 года на Spik.kz статью «Национальный фонд РК: модель управления им нужно менять. Но как?», я исходил именно из этого противоречия. Я писал, что управление Нацфондом стало отражением дефектной рентно-олигархической модели неолиберального капитализма в Казахстане. Изначально рациональные функции фонда — сбережение и макроэкономическая стабилизация — впоследствии были деформированы.

Проблема заключается не в самом существовании этого финансового института, а в том, как мы понимаем национальное богатство. Если нефть принадлежит народу, то доходы от нее не могут рассматриваться как своеобразный священный резерв, к которому гражданам разрешено прикасаться лишь в исключительных случаях. Нацфонд — это не банковский сейф, который государство обязано охранять ради самого факта накопления. Это общественный капитал. И вопрос должен звучать не «можно ли тратить деньги фонда?», а иначе: как использовать национальное богатство, чтобы оно превращалось в долгосрочное общественное богатство? Это принципиально важно.

Неолиберальная сакрализация Нацфонда

В Казахстане сложилась своеобразная экономическая религия. Нельзя слишком много тратить; нельзя вмешиваться в рынок; нельзя направлять деньги государства туда, где якобы «рынок сам всё решит»; нельзя использовать накопленные нефтяные доходы для масштабного структурного преобразования экономики. Зато можно годами держать огромные средства в зарубежных финансовых инструментах и с гордостью сообщать о высокой инвестиционной доходности.

Но давайте зададим неудобный вопрос: что для Казахстана важнее – заработать ещё несколько процентов на американских облигациях и акциях или построить современные больницы, школы, железные дороги, системы водоснабжения, энергетические мощности и производственные предприятия внутри страны? Разумеется, это не означает, что весь Национальный фонд нужно завтра же ликвидировать и раздать. Такой подход был бы безответственным. Но между «ничего не трогать» и «проесть фонд» существует огромная территория разумной экономической политики. Именно её и необходимо освоить.

Президент фактически говорит о десакрализации фонда

В этом смысле заявление президента удивительно созвучно тому, что я писал более полутора лет назад. В январе 2025-го, развивая идею безусловного базового дохода, я отмечал: «Когда-нибудь базовый доход будет неотъемлемым правом каждого казахстанца. А на данном этапе необходимо развернуть дискуссию в обществе об источниках его финансирования. Уже сама такая дискуссия даст ряд косвенных преимуществ. Например, она приведет к десакрализации Национального фонда, который в нынешней неолиберальной модели не-развития используется господствующей плутократией для сохранения статус-кво и рентного характера экономики».

И далее я предложил кардинально изменить саму философию использования нефтяной ренты: «Именно Нацфонд может выступить в роли главного источника финансирования доходов всех граждан страны, а не только «стратегических инвесторов» и 0,001% счастливчиков, как происходит сейчас». Обратите внимание: речь шла не о бездумном проедании фонда. Речь шла о перераспределении природной ренты в пользу общества. И это принципиально важное различие.

От ББД к «большой стройке»

Президент предлагает другой, но концептуально близкий механизм — использовать средства Национального фонда для масштабного строительства социальных объектов. На мой взгляд, здесь появляется возможность соединить две идеи: социальное перераспределение + инвестиции в производственный потенциал. Потому что строительство школы — это не просто бюджетные траты. Строительство больницы — не просто социальная статья расходов. Железная дорога — не просто инфраструктурный проект. Энергетическая система — не просто государственная инвестиция. При правильной промышленной политике всё это становится инвестициями в национальную производительность.

И здесь мы возвращаемся к главному вопросу: что делать с нефтяной рентой? Ответ критической политической экономии довольно прост: превращать невоспроизводимое природное богатство в воспроизводимое человеческое, инфраструктурное и производственное богатство. Вот что означает настоящее сохранение богатства для будущих поколений. Если мы оставим детям несколько десятков миллиардов долларов в зарубежных финансовых инструментах, но не оставим им современную инфраструктуру и промышленность, высокопроизводительные рабочие места, качественные системы образования, науки, медицины, то что именно мы для них сохранили? Финансовый портфель? Или отложенное экономическое отставание?

Именно здесь заявление президента Токаева приобретает более широкий смысл. Казахстан уже потерял десятилетия. В 1990-е и 2000-е годы мы практически полностью приняли философию laissez-faire. Государство должно было «не мешать бизнесу». Рынок должен был самостоятельно определить эффективную структуру экономики. Иностранные инвестиции должны были автоматически привести к технологической модернизации. Приватизация должна была повысить эффективность. Финансовая либерализация должна была обеспечить капитал для развития. А экономический рост от экспорта нефти должен был постепенно «просочиться вниз». Произошло далеко не всё из обещанного. Казахстан получил значительный рост ВВП. Но одновременно сохранил сырьевую зависимость, высокую концентрацию собственности, существенное региональное неравенство и слабую способность экономики создавать сложные национальные цепочки добавленной стоимости. Именно поэтому название моей книги — «Политическая экономия Казахстана: от неолиберальной догмы к социальной катастрофе» — не является литературной гиперболой. Это попытка описать политико-экономическую траекторию страны.

Наши доморощенные неолибералы любят говорить: «У Казахстана и так слишком большое государство»; «Государство слишком много тратит»; «Нельзя вмешиваться в рынок»; «Бюджет должен быть сбалансирован»; «Нельзя расходовать накопления»; «Частный сектор эффективнее государства». Но я хочу задать им свои вопросы. Где была эта эффективность, когда Казахстану понадобилась глубокая индустриализация? Где она была, когда десятилетиями сохранялась зависимость от сырьевого экспорта? Где она была, когда финансовый сектор рос быстрее промышленного кредитования? Где она была, когда миллионы граждан оказались в долговой зависимости? Где она была, когда государству пришлось создавать институты развития и финансировать инфраструктуру, потому что частный капитал не хотел инвестировать в долгосрочные проекты с высоким риском? И наконец: где находится эта легендарная эффективность рынка, когда речь идёт о строительстве школы в небольшом районном центре, водопровода в сельском населенном пункте или новой железнодорожной линии?

Президент снова говорит экономистам: нужна смелость

В январе 2025 года президент Токаев сказал: «Нынешнюю работу руководителей-экономистов оцениваю как посредственную. Слишком много риторики из лексикона международных финансовых институтов, мало конкретного дела». И потребовал «смелости при принятии решений». Что произошло после этого? Большая часть нашего экспертного сообщества продолжила говорить практически на том же языке: «инфляционное таргетирование», «фискальная консолидация», «дефицит бюджета», «рыночное ценообразование», «привлечение инвестиций», «конкурентоспособность», «улучшение бизнес-климата»...

Всё это важно. Но проблема в том, что этого недостаточно для развития. Можно бесконечно улучшать бизнес-климат и при этом оставаться экспортёром сырья. Можно бесконечно таргетировать инфляцию и при этом не решить проблему структурной инфляции. Можно привлекать иностранные инвестиции и одновременно позволять основной части создаваемой ими добавленной стоимости и прибыли уходить за пределы страны. Можно иметь красивую макроэкономическую статистику и при этом сохранять экономику, в которой огромное количество граждан живёт от зарплаты до зарплаты. Именно поэтому стране нужна не очередная косметическая настройка существующей модели. Нужна новая экономическая парадигма.

Неолибералы не заметили, что мир изменился

Парадокс заключается в том, что сегодня даже ведущие экономики мира отказались от той догмы, которую немалая часть казахстанских экономистов продолжает преподносить как истину в последней инстанции. США проводят промышленную политику. Европейский союз субсидирует стратегические отрасли. Китай десятилетиями использует государственное планирование, государственные банки и промышленную политику. Индия активно стимулирует производство. Потому что мир вступил в эпоху геоэкономической конкуренции.

И в этой конкуренции выигрывают не страны с самым «маленьким государством». Выигрывают страны, способные мобилизовать государственные ресурсы вокруг национальной стратегии развития. Поэтому слова президента следует воспринимать не как призыв просто увеличить государственные расходы (это было бы слишком примитивное прочтение). Главная задача — изменить архитектуру использования национальной ренты.

Нацфонд должен стать фондом развития и работать на три взаимосвязанные цели: социальный прогресс; инфраструктурная модернизация; индустриально-технологическое развитие. Если его средства направляются на строительство школ, больниц, университетов, научных центров, железных дорог, энергетики, водной инфраструктуры и современных промышленных объектов, они не «проедаются». Они трансформируются. Нефть превращается в человеческий капитал; газ — в инфраструктуру; минералы — в промышленность; финансовые активы — в национальные производственные активы. Вот это и есть настоящая диверсификация.

Продолжение следует.

Двойные стандарты

— Арест жителя Туркестанской области после скандальной «проповеди» на свадьбе пополнил копилку «кейсов», связанных с серьезными наказаниями религиозных деятелей и блогеров за их высказывания. Асылбек Каримович, на самом ли деле радикализм в стране достиг таких масштабов, что для борьбы с ним приходится прибегать к подобным мерам?

— Рост числа подобных «кейсов», напротив, может искусственно создавать ощущение, что Казахстан находится под давлением неких радикальных сил, которые со всех сторон наступают на его светские порядки. Здесь важно отделять мнимые угрозы от реальных. А для этого стоит обратиться к независимым оценкам опасности радикализма и терроризма в стране. Благо они есть.

Так, согласно Глобальному индексу терроризма, который ежегодно публикует австралийский Институт экономики и мира, в 2025-м у Казахстана был нулевой рейтинг террористической опасности. Это означает, что, по оценкам международных экспертов, в нашей стране угрозы терактов сведены к минимуму, а государство достаточно эффективно предотвращает и радикализм, прежде всего религиозный и политический. Соответственно отдельные резонансные высказывания сами по себе еще не позволяют говорить о его широкомасштабном наступлении.

— Насколько вообще сильны в нашем обществе исламофобские нарративы?

— Об этом мы можем судить по постоянно повторяющимся схемам. Например, девушкам в хиджабе говорят, что «наши бабушки такого не носили». Причем это делают те, кто не одевается как традиционные казашки - в кимешек, камзол и длинную юбку. Или, скажем, любая информация об открытии мечети сопровождается комментариями вроде «лучше бы построили школу или поликлинику». При этом подобных заявлений не сыщешь под сообщениями об открытии новых ночных клубов, ресторанов или гостиниц. Хотя во всех таких случаях люди вправе сами решать, что им строить на собственные (частные) деньги.

— Давайте пройдемся по конкретным примерам. Как, по-вашему, следует расценивать заявление проповедника Курбанали Ахмета в одном из интервью, что он «подарил» ученику собственную жену после развода, дабы «спасти ее от неправильного пути»? Его оштрафовали по статье 490 КоАП...

— Представители ДУМК достаточно оперативно отреагировали на данное заявление и опровергли существование подобных норм в исламе. Согласно шариату, жену нельзя «подарить» или «принять в подарок»: брак возможен только при согласии обеих сторон. Да и чисто технически (юридически) описанная процедура невыполнима. Женщина должна сначала получить развод, после чего бывший муж уже никак не может решать, за кого ей выходить замуж и должна ли она вообще это делать. Если подобные практики действительно существуют, то в какой-то локальной закрытой общине. Исламу они полностью противоречат.

— А как вы прокомментируете высказывание некоего блогера о том, что Наурыз – это «харам», и мусульманам якобы нельзя его праздновать? В отношении него было возбуждено уголовное дело по статье 174 УК РК.

— Во-первых, автор этого высказывания не является богословом. А, во-вторых, сам по себе призыв следовать или не следовать казахским традициям не должен автоматически становиться поводом для уголовного или административного преследования. Тем более что сегодня мы видим отход от национальных устоев буквально во всем, начиная с вегетарианства, движения чайлдфри и заканчивая распитием алкоголя. По логике, тогда и за их пропаганду надо привлекать к ответственности.

У нас нет четкой градации, какие традиции можно нарушать, а какие – нет; что страшнее - не праздновать Наурыз или нежелание заводить детей и пропагандировать это. И когда за подобные мнения строго наказывают, то мы имеем дело, скорее, с реакцией государства на общественный резонанс. А последний нередко подпитывается искусственно сформированным представлением о масштабах угрозы со стороны религиозных фанатиков.

Религия vs обычаи

— Но эта история могла поселить в граждан сомнения относительно данного праздника…

— Нашим практикующим мусульманам важно понять, что речь не идет о некоем языческом празднике, к проведению которого они не хотят присоединяться. Да, он действительно отмечался последователями зороастризма в день весеннего равноденствия, при этом был тесно связан с праздником Мехрган, который приходился на осеннее равноденствие. Таким образом, если кто-то действительно следовал этой дуалистичной традиции и отмечал Новруз, то, по идее, он должен был праздновать и Мехрган. Однако в казахской традиции такого обычая нет.

Прорыв в понимании роли Наурыза произошел относительно недавно, когда мы начали поднимать архаичные и региональные пласты нашей культуры. Его реальный смысл - в большой встрече (көрісу) родных и друзей на пастбищах после тяжелой зимы. Эта встреча сопровождалась искренней радостью и облегчением: мы выжили! Ведь кочевники были изолированы на своих зимовьях в течение долгих и крайне суровых месяцев, зачастую испытывая голод из-за нехватки припасов и страдая от эпидемий, которые случались в скученных условиях кыстау. С наступлением весны об ограничениях в еде можно было забыть и смело вытряхнуть в казаны ее остатки - вероятно, так и появился наш любимый Наурыз-коже.

И тут мы должны, наконец, определить правильное место для народных и национальных традиций. Если этого не делать, то возникает искусственное противопоставление религии и обычаев. У мусульман действительно нет иных религиозных праздников, кроме Курбан- и Ораза-айта. Но традиционные празднования в исламе есть: это и свадьбы (никах), и рождение детей (акика), и другие обряды. Все остальное относится к области адаба (әдеп) - этике, культуре, обычаям и воспитанию членов общества.

— А в чем суть и важность адаба?

— С приходом ислама на какую-либо территорию обычаи местных общин проходили через сито соответствия религии (дін), не меняя ее, но и не растворяясь в арабских традициях. Соответственно у разных мусульманских народов - тюркских, кавказских, африканских - адабы могут сильно отличаться. И когда мы помещаем наши традиции в эту область, все встает на свои места.

Сами мусульманские ученые подчеркивали значимость адаба, утверждая, что он важнее знаний – прежде всего, о религии. Ведь правильное ее понимание невозможно без понимания этики, культуры, обычаев, воспитания и ценностей. Тех, кто стремился изучать знания без адаба, даже сравнивали с ослами, груженными книгами, которые они не в состоянии прочесть.

Поэтому именно отсутствие (или дефицит) адаба стало одним из факторов появления религиозного радикализма в Казахстане, в том числе многих радикальных заявлений, с которыми мы сталкиваемся. Его правильное понимание позволило бы предупредить огромное количество конфликтных ситуаций. Этот феномен я подробно рассматриваю в своей книге «Светское государство, постсекулярное общество и национальная идентичность», которую недавно презентовал в Национальной библиотеке в Алматы.

— Почему же наше общество столкнулось с дефицитом адаба?

— Если коротко, то одна из причин - наследие прошлого, когда колониально-административная система планомерно и целенаправленно разрушала местную этику и традиции ради формирования homo soveticus - советского человека. Поэтому в проявлениях религиозного радикализма у нас, пусть и отчасти, виноваты не только сами радикалы и их внешние спонсоры, но и те, кто задолго до них фактически зачистил естественный «духовный иммунитет» казахов, пытаясь превратить их в часть «единого советского народа».

Закон и порядок

— Большой ажиотаж вызвало также заявление о том, что «тенгрианцев нельзя хоронить на мусульманских кладбищах», прозвучавшее от проповедника Талгата Бакытулы. Но он избежал какого-либо наказания…

— Данный «кейс» принципиально отличается от остальных. Во-первых, разъяснение на видео давал имам - официальный сотрудник муфтията. Во-вторых, в его словах не было ни радикализма, ни противоречия законодательству. Дело в том, что многие, особенно небольшие, кладбища в Казахстане действительно носят строго конфессиональный характер. Достаточно посмотреть, например, на решения местных маслихатов, где говорится об отведении земель именно под «мусульманские» или «христианские» захоронения. Разве что в крупных городах есть большие кладбища с отдельными конфессиональными и неконфессиональными секторами – например, в Алматы.

Поскольку такие места закреплены за определенными конфессиональными группами, порядок захоронения там устанавливают их официальные представители - Духовное управление мусульман и Русская православная церковь. Так, в 2017 году на XV заседании Совета улемов ДУМК были приняты «Каноны и условия мусульманских кладбищ», согласно которым мусульман следует хоронить только на них, а захоронение представителей других религий там не разрешается. Признанием этих правил со стороны государства служит профессиональный стандарт «Деятельность в области религии», предусматривающий для имам-хатибов навык проведения похорон с учетом концептуальных документов и религиозно-правовых решений муфтията.

Таким образом, слова имама касались пусть для кого-то и неприятных, но вполне законных порядков и правил.

— На фоне перечисленных высказываний парламентарии заговорили о необходимости ужесточения ответственности, вплоть до уголовной, за деструктивную религиозную пропаганду...

— Уголовная ответственность за это уже существует, а конкретно статья 174 УК РК «Разжигание социальной, национальной, этнической, расовой или религиозной розни». И я не думаю, что есть необходимость дополнительно ужесточать законодательство. А вот будирование этой темы и искусственное раздувание угрозы религиозного радикализма некоторыми депутатами действительно напоминают «охоту на ведьм», которая способна дать обратный эффект. Не исключаю, что подобная алармистская риторика может использоваться и как инструмент политического позиционирования.

Из практики работы с силовыми органами мне известно, что уже даже там стараются делать упор не на наказание, а на профилактику радикализма. Посадить человека легко, но это очень часто радикализует и его окружение – друзей и родных, а также используется в пропаганде экстремистов как пример «преследования государством религии». Гораздо эффективнее разъяснить какие-то вещи, помочь им оставаться в легальном поле. Но для этого важно, чтобы перед законом действительно были все равны и чтобы «по всей его строгости» отвечали не только представители одной социальной группы.

Повторюсь: каждый случай следует рассматривать отдельно. И среди упомянутых вами «кейсов» есть как очевидные нарушения закона вроде «дарения жены», которые к тому же противоречат и шариату, так и полностью соответствующие законодательству Казахстана. Навешивать на них один ярлык нельзя.

Курс на постсекулярность

— Так где же грань между свободой проповеди и радикализмом?

— Вы совершенно справедливо ставите вопрос. Безусловно, такую границу нельзя провести универсальным перечнем запрещенных высказываний. Ее следует устанавливать на основе четких правовых критериев: призывов к насилию, дискриминации, вражде, нарушению прав других людей и т. д. Это достаточно ясные и недвусмысленные маркеры, не требующие сложной интерпретации. Но еще важнее сформировать базу, на которой можно строить общество с устойчивым духовным суверенитетом и понятными для всех правилами сосуществования религиозных и светских граждан.

Тут я должен сказать о существующем смешении понятий. Очень часто, когда кто-то говорит, что «у нас светское государство», он пытается таким образом регулировать именно общественные отношения, а не противостоять попыткам религиозных сил покуситься на законодательство или на власть. Хотя общество в Казахстане как раз-таки не светское: в нем есть как материалистические и атеистические, так и религиозные сознание и ценности. И задача светского государства – создать условия для их гармоничного сосуществования, а не вытеснять религию на обочину.

Речь в том числе идет о введении норм на принципах инклюзии, когда потребности даже малых групп вводятся в общий обиход, не мешая всем остальным. Самые известные примеры: пандусы, надписи шрифтом Брайля, а также намазханы в общественных местах, стандарты халяль и исламских финансов. Правила работы кладбищ, кстати, сюда тоже относятся.

Такое общество, в котором светское государство обеспечивает баланс интересов разных мировоззренческих групп, называют постсекулярным. Оно в разных моделях существует во многих странах мира - от Великобритании до Турции.

— А мы способны построить такое общество?

— Альтернативы построению постсекулярного общества у нас нет. Религиозные сограждане давно стали крупной социальной группой. Согласно подсчетам Международного финансового центра «Астана», доля «практикующих мусульман», то есть ежедневно и строго соблюдающих предписания ислама, в Казахстане уже составляет около 12,5%, и их ненамного меньше, чем, к примеру, членов нашей русской общины. Игнорировать такую серьезную социальную группу, тем более избавиться от нее без смены парадигмы власти на тоталитарную - невозможно.

Внедрение и развитие институтов постсекулярного общества при поддержке светского государства способны дать куда больший эффект, чем попытки насадить «новую общественную этику» сверху - через законы, запреты и ограничения. Общественные нормы должны естественным образом формироваться снизу, а государство - поддерживать их соответствующими законами и институтами. В такой системе радикализм естественным образом окажется на периферии…

Критики Касым-Жомарта Токаева нередко упрекают его в том, что за годы президентства ему якобы не удалось быстро и окончательно искоренить коррупцию. Однако насколько справедливо вообще ставить вопрос таким образом? Можно ли за столь небольшой срок устранить явление, которое десятилетиями было встроено не только в государственный аппарат, но и в механизм распределения экономических ресурсов?

Проблема Казахстана заключается в том, что после обретения суверенитета у нас достаточно быстро произошла кардинальная трансформация экономики, но полноценные рыночные институты при этом так и не сложились. Государство сохранило чрезмерно большое влияние на распределение собственности, финансов, природных богатств, госзаказов и социальных благ. Как следствие, чиновник во многих случаях оказывался не просто наемным госслужащим, а непосредственным участником экономических процессов с возможностью влиять на движение значительных материальных ресурсов.

Так постепенно произошло сращивание власти, собственности и бизнеса. Коррупция в этих условиях перестала быть исключительно делом рук отдельных чиновников. Она стала частью неформального механизма функционирования системы. Поэтому борьба с ней не может сводиться только к возбуждению уголовных дел, задержаниям и конфискации имущества. Конечно, все эти меры необходимы, но их явно недостаточно. Корни проблемы гораздо глубже, а потому нужно менять саму среду, в которой коррупция становится возможной и выгодной.

Именно поэтому наивно ожидать моментального ее искоренения. Если определенная система отношений формировалась десятилетиями, то и ее демонтаж тоже требует времени. Более того, речь идет не только о государственных институтах. Не менее важно изменить общественное восприятие коррупции: ведь в нашей стране многие считают вполне допустимым использование личных связей и административного ресурса для решения вопросов меркантильного свойства.

И здесь мы подходим к более широкой проблеме, связанной с характером политической системы, которая сложилась в Казахстане за первые десятилетия независимости.

Долгое время обществу и гражданам навязывалась незатейливая формула: «Сначала экономика, потом политика». В определенный период она действительно могла выглядеть привлекательной. Только-только встающему на ноги молодому государству требовались экономическая стабильность, инвестиции, необходимая инфраструктура, новые производства. Но со временем становилось все более очевидным, что экономика не может развиваться изолированно от качества государственных институтов.

Если политическая система не обеспечивает эффективного общественного контроля, если парламент не играет полноценной роли, если государственные органы недостаточно подотчетны обществу, а СМИ ограничены в возможности контролировать власть, то экономические достижения сами по себе не гарантируют справедливости и устойчивости. Более того, возникает риск, что их плоды достанутся лишь ограниченному кругу людей.

В этой связи становится понятной логика политических преобразований, начатых Касым-Жомартом Токаевым в 2019-м и получивших дополнительный импульс после январских событий 2022-го. Сегодня этот процесс вышел на принципиально новый этап. 15 марта с.г. на республиканском референдуме была принята новая Конституция РК, вступившая в силу 1 июля. В частности, на смену прежнему двухпалатному Парламенту придет однопалатный Курултай, состоящий из 145 депутатов, и послезавтра пройдут их выборы. Заложена законодательная основа под целый ряд других реформ.

Таким образом, речь идет уже не о частичном изменении отдельных политических институтов, а о глубокой перестройке государственного механизма.

Но означает ли это, что теперь политика должна стать важнее экономики? Нет. Такая постановка вопроса была бы очередной крайностью. Экономика и политика не могут существовать независимо друг от друга. Вопрос заключается не в том, что первично, а в том, как они будут взаимосвязаны. Политическая модернизация должна создавать условия для успешного функционирования экономики. А степень этой самой успешности определяется профессионализмом, конкурентоспособностью, инициативностью, но не близостью к государственному аппарату и встроенностью в механизмы распределения ресурсов.

Именно поэтому важнейшим направлением реформ должно стать реальное отделение государства от бизнеса. Чем меньше у чиновников будет возможностей влиять на получение бизнесом имущества, государственных заказов или финансовых ресурсов, тем меньше пространства останется для коррупционных проявлений.

Иными словами, основные усилия в борьбе с этим злом должны постепенно смещаться от наказания за уже случившееся к устранению причин. Если государственная система устроена так, что чиновник волен распоряжаться значительными ресурсами по своему усмотрению, то коррупционные риски будут воспроизводиться снова и снова. Если же решения станут прозрачными, процедуры понятными, а конкуренция реальной, то пространство для злоупотреблений резко сузится.

С этой точки зрения политическая реформа имеет самое непосредственное отношение к экономике. Сильный парламент, независимый суд, свободные средства массовой информации, политическая конкуренция и общественный контроль нужны не сами по себе. Они необходимы для того, чтобы государственная власть не превращалась в закрытую систему распределения ресурсов, с которой «кормились» бы чиновники.

Новая Конституция прямо закрепляет принцип, согласно которому народ является источником государственной власти и осуществляет ее непосредственно через референдум и свободные выборы, а также через госорганы. Но наличие этих норм еще не означает автоматического изменения политической культуры. Законом можно создать институт, но заставить этот институт работать честно и эффективно способен только соответствующий общественный механизм.

Поэтому сегодня перед Казахстаном стоит задача гораздо более сложная, чем просто очередная реформа. Необходимо сформировать новую политическую культуру, при которой чиновник должен понимать: власть – это не источник получения каких-то преимуществ для себя, она подразумевает, прежде всего, ответственность перед обществом. А гражданам пора осознать, что без их активного участия строительство полноценного государства невозможно.

Принципиально важное значение в этом плане приобретают предстоящие выборы в Курултай. Они должны стать не формальной процедурой комплектования состава нового законодательного органа, а проверкой того, насколько само общество готово воспользоваться новыми политическими возможностями.

Сегодня у нас появился шанс наполнить словосочетание «политическая жизнь», воспринимаемое большинством казахстанцев как что-то абстрактное, реальным содержанием. Но следует также четко понимать, что в этом плане воли только главы государства будет недостаточно – его посыл должен быть поддержан активной гражданской позицией каждого из нас. И одним из важных проявлений такой поддержки может стать наше осознанное участие в выборах депутатов Курултая.

Нельзя требовать сильного парламента и справедливого государства, одновременно оставаясь пассивным наблюдателем. Именно в этом заключается главный смысл происходящих преобразований. Казахстан пытается осуществить постепенный переход от модели, в которой экономическая и политическая жизнь во многом определялась узким кругом властных и околовластных элит, к принципиально иной, где государственные институты должны быть подотчетны обществу, а экономические возможности – зависеть от прозрачных и обязательных для всех правил.

«Справедливый Казахстан» - это не только лозунг и не только набор реформ. В конечном счете это попытка изменить сам принцип отношений между государством, экономикой и гражданином. И если политическая модернизация действительно приведет к большей подотчетности власти, реальной конкуренции, независимости институтов и отделению бизнеса от административного ресурса, то она станет одновременно и важнейшим условием создания более свободной, более конкурентной и более креативной экономики.

А это уже будет означать качественно иной этап развития независимого Казахстана…

Мади Алимов

— Мухтар Бакитжанович, как бы вы охарактеризовали нынешнее состояние профсоюзного движения в Мангистау?

— В 2013 году я ездил в Польшу на юбилей Леха Валенсы – первого рабочего, ставшего президентом страны. Он также известен как основатель крупнейшего в Европе независимого профсоюза «Солидарность», численность которого на пике достигала порядка 10 млн членов. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что их осталось всего 100 тысяч! Разумеется, я поинтересовался у нынешних руководителей организации относительно причин столь колоссальных потерь. Как выяснилось, это следствие вмешательства в профсоюзное движение политических сил, которые пытались использовать его в качестве инструмента борьбы за власть. А это неизбежно привело к распаду и разложению – люди просто в нем разочаровались.

То же самое произошло в Казахстане в 2011 году, когда волну забастовок в Жанаозене пытались оседлать политические силы при содействии криминалитета. Я не буду сейчас называть виноватых и правых – эту тему уже давно разобрали на атомы. Но хочу обратить внимание на неверную тактику тогдашних управленцев. Мы рекомендовали им вести переговоры напрямую с представителями трудовых коллективов и реальными лидерами рабочих. Но они предпочли подключить к решению проблем разных политиков. В итоге случилось то, что случилось.

Хотя вполне можно было мирно договориться, избежав беспорядков и кровопролития. Собственно, так и разрешались все предыдущие конфликты – за столом переговоров, через поиск компромиссов. В частности, забастовки 2006, 2008, 2009 и 2010 годов, в которых тоже участвовали тысячи нефтяников.

Я всегда говорю: единственная правильная формула взаимодействия работодателя с трудовым коллективом – это партнерство. Если администрация предприятия строго выполняет обязательства, прописанные в коллективном договоре, создает достойные условия труда, ведет с рабочими открытый конструктивный диалог и делится с ними прибылью, то это лучшая гарантия от любых протестов, коррупции и рейдерских захватов. Увы, вместо такого диалога, который, подчеркну, должен осуществляться через профсоюзы, руководители могут поддаваться влиянию тех, кто обладает властью либо громче всех требует.

— Получается, события 2011 года скорее ослабили профсоюзное движение в регионе, чем укрепили его?

— Именно после тех событий в профсоюзы стали активно проникать политиканы и криминальные элементы – начались развал и раздрай. Появлялось все больше независимых организаций, которые шли за разными политическими деятелями и течениями – как лебедь, рак и щука из басни Крылова. И до сих пор никак не удается консолидировать рабочее движение. Люди перестали доверять и профсоюзам, и министрам, и акимам, и менеджерам предприятий.

В значительной степени этому поспособствовали изменения, внесенные в 2020 году в Закон «О профессиональных союзах». Если раньше все они должны были входить в вышестоящие отраслевые объединения и ими регулироваться, то сегодня любая группа из десяти человек может объявить о создании первичной профсоюзной организации и получить право на деятельность. Естественно, многие воспользовались этой возможностью в своих шкурных интересах. В результате на предприятиях параллельно заработали по нескольку профсоюзов, но практической пользы от них нет.

Конечно, я не говорю, что прежде было лучше. На первых порах в стране вообще действовала полная монополия Федерации профсоюзов Казахстана, которая работала по советским лекалам – по принципу «я начальник, ты дурак». Позже в качестве альтернативы была создана Конфедерация труда, а потом и Содружество профсоюзов «Аманат». Но это лишь усугубило ситуацию, потому как три объединения стали конкурировать между собой – по классической схеме «разделяй и властвуй». А теперь и вовсе получается, что «каждый сам себе хозяин». Но главное – и тогда, и сейчас превалирует не столько защита трудовых и социально-экономических прав рабочих, сколько борьба за поступающие от них членские взносы.

К примеру, два года назад меня пригласили на Мангистауский атомный энергетический комбинат (там я проработал четверть века и создал первый независимый профсоюз), чтобы помочь разобраться в одной щепетильной ситуации. На предприятии образовались сразу два профсоюза, которые постоянно боролись за первенство. И это негативно отражалось на настроениях в коллективе, где порядка 3-4 тысяч человек. Я предложил собрать конференцию, на которой рабочие самостоятельно приняли бы решение. В итоге был выбран один лидер и остался один профсоюз, а второй автоматически в него влился.

— Спустя десять лет после жанаозенской трагедии произошли памятные январские события. Есть ли, по-вашему, между ними связь?

— Триггером Кантара стали протесты в Жанаозене. Но показательно, что там они прошли относительно спокойно, тогда как почти по всей стране были жертвы, погромы и мародерство. И это заслуга прежде всего рабочих и профсоюзных активистов крупных предприятий, которые стояли у истоков этих забастовок. В большинстве своем они выступают за мирные митинги и никогда не переходят эту грань. А если где-то начинает «полыхать», то, как правило, это уже признак явного вмешательства посторонних сил, стремящихся использовать ситуацию в своих интересах. Так было и в декабре 2011-го, и в январе 2022-го.

— Почему в профсоюзное движение так настойчиво хотят вклиниться «посторонние силы»? Какие цели они преследуют?

— И представители «Старого Казахстана», и предприниматели, и, будем говорить прямо, криминальные круги прекрасно понимают, что из профсоюзов можно извлекать немалые выгоды. Например, выбивать определенные объемы в нефтедобывающих компаниях или важные должности для своих людей. Схема проста: профсоюзным лидерам предлагают финансовую поддержку, и многие из них оказываются слишком слабыми, чтобы отказаться. Хотя все уже знают, к чему это ведет: берешь деньги – играй по правилам заказчика. Неслучайно у некоторых наших коллег зарплаты по несколько миллионов тенге...

К сожалению, все эти разговоры о том, что в области продолжают действовать криминальные силы, которые вмешиваются в работу профсоюзов, – небеспочвенны. Дошло до того, что руководителю градообразующего предприятия люди с сомнительной репутацией пытаются указывать, какой у него должен быть профсоюз и кто будет его возглавлять. Узнав об этом, мы выступили категорически против, поскольку это предприятие обеспечивает людей водой и электроэнергией. И если его возьмут под контроль криминальные группы, то оно просто развалится, а Актау повторит судьбу Экибастуза, который месяцами пребывал без света и тепла. Нам и так хватает проблем.

Я уже не говорю о том, как в 2009-2010 годах профсоюзных активистов, которые не шли на подобные сделки, избивали средь бела дня, и меня в том числе. В некоторых товарищей даже стреляли. Тогда действовала ОПГ «Четыре брата», которая впоследствии была ликвидирована. Но на смену ей пришли другие криминальные и полукриминальные группы, которые пытаются дестабилизировать ситуацию в регионе.

Поэтому мы всегда предупреждаем коллег: профсоюз – это классовая организация, которая строится на рабочей солидарности, социальной справедливости и международном интернационализме. Она не борется за власть, а, наоборот, находится в оппозиции к любой власти, потому как люди труда всегда сталкиваются с какими-то трудностями, и им нужно помогать преодолевать их. Что же касается криминала, то если свяжетесь с ним – сами превратитесь в банду…

— А к вам прислушиваются?

— В целом рабочие хотят просто спокойно работать, особенно те, кто занят в нефтяном секторе. Там достойные условия труда, хорошие соцпакеты и высокие зарплаты – как по меркам Казахстана, так и в сравнении с родственными предприятиями стран СНГ, в том числе России. Кроме того, дети рабочие могут за счет предприятий учиться в элитных школах и даже за границей. Конечно, получили они все это не просто так, а в результате многолетней борьбы за свои права. И, поверьте мне, их уже не интересуют никакие разборки, конфликты и митинги.

Как правило, шумиху поднимают те, кто ищет для себя какие-то выгоды. Они могут подстрекать рабочих к забастовкам, рассчитывая в итоге получить поддержку, влияние и авторитет. И нередко в выигрыше действительно оказываются те, кто громче всех кричит. Видя это, остальные следуют их примеру – устраивают заварухи с целью выбить себе льготы. Такой вот заразительный эффект.

Но это в корне неправильно. Профсоюз – не кормушка, а его лидер – не начальник с многомиллионной зарплатой. Это человек, которому рабочие доверили представлять свои интересы перед работодателем и следить за исполнением коллективного договора. Он может не быть всесторонним специалистом и вправе обращаться за помощью к юристам и экономистам, чтобы грамотно обосновать свои требования и предложения. Но он обязан при любых обстоятельствах сохранять верность профсоюзным принципам.

— Что, на ваш взгляд, необходимо изменить, чтобы профсоюзы перестали быть формальными организациями и стали по-настоящему влиятельной силой?

— Во-первых, давно назрела необходимость консолидации. Как я уже говорил, в республике действуют сразу три национальных профсоюзных объединения (Федерация профсоюзов, Конфедерация труда и Содружество профсоюзов «Аманат»), соперничающих между собой. Имеет смысл объединить их в единую, эффективно работающую структуру, способную навести порядок в этой сфере. Тем более что население Казахстана относительно небольшое – порядка 20 млн человек, и крупных промышленных центров не так много. Однако для этого нужна политическая воля.

В идеале в каждой крупной организации должен быть один профсоюз, который бы подчинялся единому центру. Зачем нам десятки похожих профсоюзов в одной отрасли, например, нефтяной, если ее предприятия подведомственны одному министерству и решают одни и те же задачи? Ведь такая раздробленность мешает нормальной работе трудовых коллективов, вносит раскол и создает ненужные протестные настроения. При этом нельзя построить хороший профсоюз в одной отдельно взятой компании. Проблему надо решать системно.

Во-вторых, нужно ставить жесткий заслон криминальным элементам – и не только в Мангистауской области, но и по всей стране. Как раз они и поощряют активистов, толкая их на организацию забастовок ради своих корыстных интересов. Им нет места в общественно-политической и профсоюзной жизни. Главное – закон и порядок.

В-третьих, пора прекратить практику лоббирования интересов какого-либо бизнеса через профсоюзы. Тендеры, кадровая политика и другие процессы должны быть прозрачными. Как говорила экс-премьер Израиля Голда Меир, если хотите построить достойное государство, то нужно приравнять коррупцию к измене Родине. Я сейчас не призываю ставить всех наших чиновников и менеджеров компаний, замеченных в коррупционных схемах, в один ряд с врагами народа. Но знаю точно: их надо сразу увольнять, потому как в погоне за личной выгодой они подрывают работу предприятий и развращают персонал.

В-четвертых, работодателям следует вести открытые переговоры исключительно с представителями трудовых коллективов – реальными профсоюзными лидерами, которым работники доверили защищать свои интересы через коллективный договор. Никаких кулуарных встреч, тем более с отдельными активистами или группой лиц, которые склонны «качать права» путем давления. В таких случаях конструктивного диалога не получается. Зато возрастает риск стихийного митинга с принуждением руководителей пойти на поводу у толпы.

В-пятых, необходимо обеспечить четкое соблюдение коллективного договора. Это своего рода внутренняя конституция, посредством которой государство разрешает дополнительно, помимо обязательного исполнения законов, регулировать трудовые отношения на предприятии. К примеру, вводить дополнительные выплаты, социальные пособия и другие меры за счет его прибыли.

Ну и, наконец, важно заниматься подготовкой профсоюзных активистов. Это большая школа и каждодневная работа, а не только забастовки и митинги. Они обязаны знать законы, экономику и финансы. Хотя бы для того, чтобы понимать, насколько адекватны выдвигаемые ими требования/предложения, под силу ли предприятиям выполнить их.

— Давайте подытожим…

— Управленцам стоит усвоить простую истину: профсоюзы – не враги, а партнеры, с которыми у них общие цели: стабильное производство и прибыль, соответственно достойные зарплаты и условия труда. В свою очередь профсоюзы должны перестать тянуть одеяло на себя и помнить о своих главных задачах – защите прав работников и обеспечении их солидарности.

Никогда не бывает виновата только одна сторона. Трагедии 2011 и 2022 годов показали, насколько организованной и влиятельной силой может быть рабочий класс. А профсоюзы – его представители, от которых во многом зависит, в какую сторону будет направлена эта энергия. Потому крайне важно, кто стоит во главе таких организаций и какими принципами эти люди руководствуются.

К сожалению, у нас зачастую происходит наоборот: наиболее инициативных и принципиальных людей стараются отодвинуть, а на первые роли выходят те, кто берет горлом. Это нужно менять, иначе сильного и ответственного профсоюзного движения нам не построить.

Николай Кузьмин, политолог

Многие международные форумы последнего времени, в которых участвовал Казахстан, были посвящены искусственному интеллекту и сотрудничеству государств в этой сфере. Какие-то из них стали просто демонстрацией того, что страны-участницы признают важность этой темы и готовы ее обсуждать, но две встречи оформили раздел мира на два ИИ-блока. Они довольно точно повторяют биполярную систему, которую в прежние времена называли «the west and the rest», а сегодня чаще обозначают как «глобальный Север» и «глобальный Юг». Впрочем, геополитический формат можно безошибочно определить по месту проведения этих встреч. Одна из них прошла в Вашингтоне, другая – в Шанхае.

Казахстан в очередной раз воспользовался правом не делать геополитический выбор, причем не в формате неприсоединения, а в нашем фирменном стиле многовекторности, то есть присоединения ко всему, что есть. Он принял участие в обеих встречах, при этом официально стал членом созданных по их итогам блоков. Посмотрим, куда именно мы вступили и что это нам даст.

Ответственное развитие

Своего рода прелюдией к встречам в Вашингтоне и Шанхае стало прошедшее в Астане 29 мая заседание Высшего Евразийского экономического совета, на котором было принято Совместное заявление об ответственном развитии искусственного интеллекта в рамках ЕЭС. Собственно, из названия понятно, о чем идет речь. Отметим, что в документе трижды повторяется понятие «цифровой суверенитет государств» – как основа для сотрудничества, как фактор, который может корректировать экономическую интеграцию и даже как цель сотрудничества в сфере ИИ.

Ни сам Союз, ни отдельные его члены сегодня не могут похвастать какими-то заметными успехами в развитии искусственного интеллекта. Правда, Казахстан занял 24-е место в рейтинге ООН по уровню развития электронного правительства, о чем наш президент напомнил участникам саммита в Астане. Но к развитию ИИ это имеет примерно такое же отношение, как умение использовать смартфон для оплаты покупок к способности производить микрочипы.

Заявление ЕАЭС интересно тем, что отражает главный страх подписавших его людей (и возглавляемых ими государств) – страх утраты суверенитета. У США и КНР, которые в Концепции развития искусственного интеллекта на 2024 – 2029 годы справедливо названы лидерами «гонки технологий искусственного интеллекта», тоже есть свои страхи, не так прямолинейно сформулированные, но все же вполне заметные в подготовленных ими декларациях.

Силиконовый мир

25 июня в Вашингтоне прошла вторая встреча инициативы Pax Silica. Инициатива – это термин, который в последние годы стал использоваться в международной практике для обозначения того, что раньше именовалось организацией, ассоциацией или движением. Например, у Китая это хорошо нам знакомая Инициатива пояса и пути. В латинском названии (Pax Silica – Силиконовый мир) нашло отражение особое отношение отцов-основателей США к Римской республике, а их правнуков – к Римской империи.

Инициатива была провозглашена государственным департаментом США в декабре прошлого года, изначально к ней присоединилbсь 14 государств. На второй встрече (она официально именовалась саммитом) членами Силиконового мира стали еще 10 стран, в том числе и Казахстан, который представлял вице-премьер Жаслан Мадиев.

Как сказано в пресс-релизе Министерства искусственного интеллекта и цифрового развития, «Казахстан в качестве первой страны с региона официально присоединился к международной инициативе Pax Silica». Разумеется, Казахстан присоединился в качестве суверенного государства, а не в качестве «первой страны с региона», но зарплаты в пресс-службе министерства, видимо, небольшие, грамотных людей туда не заманишь. Скажите спасибо, что не пишут «в качестве первой страны на раёне».

С цифрами у цифрового министерства тоже не очень: в том же пресс-релизе сказано, что Казахстан вошел в состав «международного технологического альянса, объединившего 15 государств», а вот на сайте Госдепа приведен список из 24-х членов (плюс квазигосударственное образование Тайвань). Впрочем, с цифрами все наши госорганы обращаются очень вольно, не считая нужным следовать какой-то логике или придерживаться арифметических правил.

То, что в наших госорганах не умеют писать и считать, конечно, грустно, но не страшно. Хуже, на наш взгляд, другое. В нашем МИИЦР считают, что «Pax Silica – это международная инициатива по технологическому сотрудничеству, направленная на развитие доверенных цепочек поставок для новой AI-экономики». А вот на сайте Госдепа сказано, что Pax Silica – это флагманский проект Государственного департамента США в области искусственного интеллекта и безопасности цепочек поставок, направленный на достижение нового консенсуса в сфере экономической безопасности среди союзников и доверенных партнеров. Дело в том, что Госдеп отвечает за укрепление глобального американского доминирования в области ИИ.

Как заявил госсекретарь Марко Рубио, «достижение победы в конкурентной гонке в сфере ИИ не подлежит обсуждению. Америка должна оставаться доминирующей силой в области искусственного интеллекта для содействия процветанию и защиты нашей экономической и национальной безопасности». Кого должна победить Америка, прямо не говорится, но всем понятно, что речь идет о Китае.

Чего боится Америка

В Вашингтоне казахстанский вице-премьер подписал Совместное заявление о партнерстве в области возможностей искусственного интеллекта, в котором отражен главный страх американцев – растущее превосходство Китая в этой сфере. Сам Китай в документе не называется, но формула «будущее ИИ должно строиться на фундаменте доверительного сотрудничества, экономической безопасности, инноваций и честной конкуренции» предполагает и наличие антипода, то есть экономической угрозы, кражи технологий и нечестной конкуренции, а за ними, как известно всем в США, стоит именно Китай.

23 января 2025 года президент Трамп подписал указ под названием «Устранить барьеры к американскому лидерству в сфере искусственного интеллекта». В нем сказано: «Политика Соединенных Штатов заключается в поддержании и укреплении глобального доминирования Америки в области искусственного интеллекта в целях содействия процветанию человечества, экономической конкурентоспособности и национальной безопасности». В указе содержится поручение помощникам президента по науке и технологиям, по искусственному интеллекту и по национальной безопасности в течение 180 дней представить план действий по реализации этой политики.

Спустя ровно полгода Белый дом опубликовал документ под названием «Выиграть гонку. План действий Америки в сфере ИИ» за подписью советника президента по науке и технологиям Майкла Крациоса, советника по ИИ и криптовалютам Дэвида Сакса и советника по нацбезопасности Марко Рубио. План состоит из трех частей – «Ускорение инноваций в сфере ИИ», «Создание американской инфраструктуры ИИ», «Лидерство в сфере ИИ-¬дипломатии и ИИ-безопасности». Нетрудно догадаться, что за действия, предусмотренные третьей частью плана, как раз и отвечает Госдеп.

Большая часть перечисленных в документе мер относится к внутренним вопросам, но и КНР не осталась без внимания. В разделе, озаглавленном «Противодействие китайскому влиянию в институтах глобального управления», сказано, что многие международные организации, включая ООН, предлагают стратегии развития и управления ИИ, которые не соответствуют американским ценностям или находятся под влиянием китайских компаний (а они, как хорошо известно в цивилизованном мире, заняты исключительно слежкой за своими гражданами).

Рекомендация, данная в связи с этим, указывает на необходимость продвигать во всех международных организациях такие подходы к управлению ИИ, которые «способствуют инновациям, отражают американские ценности и противодействуют авторитарному влиянию». Содержание прочих рекомендаций можно понять по заголовкам разделов – «Устранить лазейки в существующих правилах экспортного контроля в полупроводниковой промышленности», «Усиление контроля за экспортом вычислительных ресурсов ИИ» и др.

Американцы готовы делиться с союзниками своим «железом» и «софтом», но лишь для того, чтобы крепче привязать их к себе. О каком-то цифровом суверенитете не может быть и речи. «Соединенные Штаты должны удовлетворить глобальный спрос на ИИ, экспортируя весь свой технологический арсенал в области ИИ – оборудование, модели, программное обеспечение, приложения и стандарты – во все страны, желающие присоединиться к американскому альянсу в сфере ИИ. Неспособность удовлетворить этот спрос станет непреднамеренной ошибкой, которая заставит эти страны обратиться к нашим соперникам. Распространение и освоение американских технологий помешает нашим стратегическим соперникам сделать наших союзников зависимыми от враждебных технологий».

AI-многовекторность

Но, как выяснилось, на каждый хитрый план есть своя многовекторность. 17 июля президент Токаев и министр Мадиев уже были в Шанхае на Всемирной конференции по искусственному интеллекту. А перед открытием форума была создана Всемирная организация сотрудничества в области искусственного интеллекта – одним из ее учредителей выступил Казахстан.

Соединенные Штаты, которые видят международные отношения как борьбу за глобальное лидерство, расценили создание ВОСИИ как вызов Пекина американскому доминированию. Информагентство Рейтер на днях опубликовало содержание письма, которое Госдеп якобы собирается разослать своим партнерам по Силиконовому миру. В нем будто бы содержится предупреждение о недопустимости присоединения к конкурирующим организациям в сфере ИИ (то есть фактически к созданной в Шанхае ВОСИИ, поскольку других пока просто нет). «Быть частью всего – значит не быть частью ничего. Подписание декларации Pax Silica – это не просто членский взнос, а обязательство», якобы говорится в этом письме.

Честно сказать, наш МИД в последнее время подобные заявления слышит постоянно и со всех сторон, отвечать на них мы давно научились – вежливо и уклончиво. Вообще-то наш неофициальный девиз – «мы никому ничего не должны». Странно, что американцы этого еще не знают. И, между прочим, критически важные минералы у нас были, есть и будут. А американцы на встрече с председателем Си в сентябре снова будут редкоземельные магниты выпрашивать. Кстати, как там Илон Маск, построил уже свою терафабрику? Или все еще гиперлуп строит?

Если серьезно, то страх американцев перед китайской угрозой в сфере ИИ очень даже понятен, все основания для него есть. А у Казахстана есть все основания сотрудничать с Китаем в этой сфере, как и во многих других. Но об этом мы поговорим отдельно.

Нагнетать бурю в стакане воды по любому поводу – это мы любим и умеем. Теперь ее подняли вокруг знаменитого в прошлом боксера, а ныне президента Национального олимпийского комитета РК и одновременно World Boxing Геннадия Головкина. Сначала его массово обвинили чуть ли не в поддержке российской агрессии за то, что возглавляемая им международная боксерская организация разрешила сборным РФ участвовать в проводимых ею соревнованиях, причем с гимном и флагом. Затем волна критики вроде бы спала, но на днях поднялась снова – теперь в связи с включением его фамилии в базу данных украинского «Миротворца».

На протяжении многих лет Головкин считался чуть ли не главным достоянием казахстанского спорта, его называли настоящим патриотом. Сам он активно поддерживал этот имидж, облачаясь после победных боёв в казахский чапан и представляя себя так: «Отец — русский, мама — кореянка, а мен — қазақпын». Выглядело это не вполне искренне, но народу сильно нравилось. И когда два с половиной года назад ему, завершившему карьеру на профессиональном ринге, доверили пост президента Национального олимпийского комитета, очень многие в стране приветствовали этот шаг.

Но после января 2022-го НОК лишился полномочий, переданных ему четырьмя годами ранее от профильного министерства, и снова стал в общем-то чисто представительской организацией, от которой мало что зависит. А Головкин – молодой, амбициозный, деятельный и к тому же привыкший к мировой известности. Вот и решил встать еще и во главе World Boxing, новой международной федерации любительского бокса, – она создана в противовес International Boxing Association (IBA), с которой МОК больше не хочет иметь никаких дел.

Избрание Головкина главой World Boxing, случившееся в конце прошлого года, тоже было воспринято в нашей стране с восторгом. Однако теперь, после решения о допуске российских боксеров к международным соревнованиям отношение к бывшему кумиру кардинально изменилось. При этом внимание часто акцентируется на этническом происхождении Геннадия Геннадьевича: дескать, кровь - не водица. Но есть ли основания для того, чтобы вешать на него всех собак? Позволю себе несколько соображений на сей счет.

Первое. Международный олимпийский комитет отменил прежние свои решения и рекомендации, которые накладывали серьезные ограничения на участие атлетов из Беларуси и России в соревнованиях, проводимых под эгидой МОК и аккредитованных им международных федераций. Теперь последние вправе сами выносить вердикт относительно допуска или недопуска, а также формы участия – с флагом и гимном или без. При этом МОК не оказывает давление на международные федерации и предоставляет им право принимать решения самостоятельно. Что они и делают.

Скоро, во второй половине октября, в столице Казахстана пройдет чемпионат мира по вольной, греко-римской и женской борьбе, и на нем мы наверняка услышим – впервые за пять лет – гимн России, которая считается одной из ведущих держав в этом виде спорта. На ЧМ по фехтованию такое уже произошло месяц назад. Больше не имеют статуса нейтральных российские и белорусские атлеты также в дзюдо, таэквондо, спортивной и художественной гимнастике, плавании, прыжках в воду, водном поло… Теперь им позволено выступать не только в индивидуальных, но и в командных дисциплинах, на что до последнего времени действовал запрет.

В целом ряде видов спорта международные федерации не торопятся снимать этот статус, но разрешают спортсменам из РФ и Беларуси участвовать, пусть и ограниченными составами, в олимпийских соревнованиях, мировых и континентальных первенствах.

Однако есть и такие, которые продолжают придерживаться максимально жесткой позиции («нельзя ни в каком качестве») – это, в частности, легкоатлетическая, биатлонная… Впрочем, их считанное количество, и в данном случае, возможно, присутствует дополнительная причина, связанная с прежними допинговыми скандалами, которых особенно много было как раз таки в сборных РФ по легкой атлетике и биатлону.

В этой ситуации World Boxing имела право остановиться на любом варианте, и МОК согласился бы с ее выбором. Она предпочла наиболее оптимальный с точки зрения интересов России, чему, видимо, имелись определенные причины. И здесь мы переходим к следующему обстоятельству.

Второе. Стоит повторить, что World Boxing была образована недавно, международные турниры стала проводить лишь полтора года назад, а с момента избрания ее полноправного президента прошло всего девять месяцев. Иными словами, она находится в начале своего пути. А противостоит ей IBA, руководившая мировым любительским боксом на протяжении целого столетия. Подобного соперничества и, по сути, двоевластия в других олимпийских видах спорта нет. Такова специфика ситуации, в которой оказалась World Boxing.

Да, IBA лишилась аккредитации МОК, но никто не может запретить ей проводить международные турниры, включая чемпионаты мира. Причем эта организация находится, по большому счету, под контролем РФ: ее возглавляет человек, взявший себе говорящую фамилию Кремлёв вместо родной, она спонсируется российскими компаниями. А главное - IBA предлагает огромные призовые, что становится большим соблазном для очень многих национальных федераций и формируемых ими сборных. Всё-таки нужно иметь в виду, что любительский бокс более или менее популярен в бедных и развивающихся странах, тогда как в богатых его не особо жалуют.

Что же касается World Boxing, то чем-то подобным завлечь она не может. Вероятно, в том числе поэтому на прошлогодний чемпионат мира, первый в ее истории, она сумела собрать боксеров-мужчин лишь из 58 стран. Тогда как на мировое первенство, состоявшееся спустя три месяца под эгидой IBA, которая посулила участникам призовой фонд на общую сумму в 8,3 миллиона долларов (в подавляющем большинстве индивидуальных олимпийских видов спорта о таком даже мечтать не смеют), приехали бойцы из почти вдвое большего числа стран – 109. Это при том, что еще свыше двух десятков национальных федераций из государств Запада бойкотировали турнир.

С учетом данного обстоятельства решение World Boxing, которое принималось коллегиально, а не одним Головкиным, снять с РФ все ограничения можно расценить как сигнал руководителям любительского бокса и в целом спортивной отрасли соседней с нами страны. Сигнал такой: мы зажигаем перед вами зеленый свет, открываем широкие олимпийские перспективы, а вы в ответ должны сделать определенные шаги навстречу и снизить накал противоборства со стороны подконтрольной вам IBA.

Кроме того, участие России, где всегда было много сильных боксеров, наверняка повысит уровень конкуренции на турнирах World Boxing, включая олимпийский, проведение которого теперь, по всей видимости, возложат на эту организацию. А чем острее соперничество, тем выше зрительский и телевизионный интерес, что сегодня является важнейшей задачей любой международной спортивной федерации. И тем более это актуально для такой молодой структуры, как World Boxing, которой необходимо как можно скорее вернуть мировому любительскому боксу былую популярность.

Кстати, когда наши мастера ринга сражались не только за медали чемпионата мира IBA, но и за деньги, выделенные компаниями-спонсорами из страны, которая напала на Украину, никто из казахстанцев не стал возмущаться. Напротив, многие радовались тому, что каждый из трех золотых медалистов из РК стал богаче на 300 тысяч долларов. (Также никто не призвал последовать примеру стран Запада и бойкотировать турнир, который проводился на российские деньги). А теперь в тех же людях проснулась щепетильность, и они с пеной у рта осуждают решение World Boxing избавить боксеров из соседней страны от участи изгоев.

Третье. Да, война – это ужасно, да, государство, проявившее агрессию в отношении другого, будь то Россия, США, Израиль или какое-то еще, должно нести ответственность перед мировым сообществом согласно нормам международного права. Но следует ли эту самую ответственность распространять и на спортсменов, должны ли они (во всяком случае, те из них, кто не замарал себя публичной поддержкой военного вторжения на чужие территории) подвергаться санкциям за решения властей своих стран? Варианты ответов на поставленные вопросы, как и на вопрос об адекватности лозунга «спорт вне политики», могут быть разные. Но в любом случае от таких ограничений и тем более запретов страдает вся мировая спортивная общественность – атлеты, тренеры, болельщики…

Вспомните летние Олимпиады 1980-го и 1984-го, когда из-за взаимных бойкотов, вызванных политическими обстоятельствами, тысячи спортсменов с обеих конфликтующих сторон, в том числе казахстанцы, лишились шанса реализовать свои жизненные мечты, сильно упал уровень соперничества в большинстве видов спорта. Те две Олимпиады по сей день вспоминаются как какие-то ущербные, неполноценные, а многие их чемпионы воспринимаются как не вполне заслуженные.

Или возьмите последние зимние Игры. Кому из зрителей было интересно наблюдать за тем, как в отсутствие ведущих российских лыжников-мужчин (к соревнованиям допустили лишь одного, да и то не самого сильного) норвежцы выносят «в одну калитку» всех остальных? А чем провинилась, например, Динара Алимбекова, биатлонистка, родившаяся в Казахстане и имевшая хорошие шансы на завоевание олимпийской медали, но, как и все другие белорусские «стреляющие лыжники», не допущенная к участию в Играх по политическим причинам?

Четвертое. Обиды и гнев украинцев, вызванные решением руководства World Boxing, вполне объяснимы. Но такой же была их реакция и на аналогичные шаги других федераций. Ни международное олимпийское движение, ни мировая общественность в целом не могут и не должны идти на поводу у настроений жителей одной страны, пусть даже ставшей объектом военной агрессии и оказавшейся в тяжелейшей ситуации. Хотя многие в Украине считают, что не просто должны, но и обязаны.

И еще. Есть впечатление, что украинские спортивные функционеры, сами атлеты нередко перебарщивают с демонстрацией своего патриотизма и с нагнетанием негатива вокруг участников из «вражеских» стран, а также организаторов соревнований, занимающих недостаточно жесткую позицию в их отношении. Такие демарши выглядят со стороны не очень красиво и не соответствуют принципам олимпизма. Думается, настоящие спортсмены должны быть выше этого и относиться ко всем соперникам если не уважительно, то хотя бы нейтрально.

Пятое. Впрочем, руководителям украинского спорта, похоже, приходится скрепя сердце мириться с изменившимся положением вещей. Один только пример. В прошлом году они бойкотировали чемпионат мира по дзюдо в связи с тем, что международная федерация этого вида единоборств IJF разрешила белорусам участвовать в нем со своей государственной символикой (россиян она допустила в качестве нейтральных атлетов). А в апреле нынешнего года украинская сборная уже не стала отказываться от поездки на чемпионат Европы – несмотря даже на то, что теперь дзюдоисты не только Беларуси, но и России выступали со своими флагами и гимнами…

Очередным объектом массового хейта в казахстанском медиапространстве оказался лидер партии «Республика» с его высказыванием о том, что Абай стал тем, кем он стал, благодаря тучным отцовским стадам, и с призывом наращивать в стране количество «кунанбаев». Да, Айдарбек Ходжаназаров сформулировал свою мысль неуклюже, к тому же выбрал не самый удачный пример. Но ведь прямая зависимость между уровнем социального благополучия родителей и шансами на то, что их дети вырастут интеллектуально развитыми людьми, действительно существовала и продолжает существовать.

Вне зоны доступа

Недюжинный умственный потенциал может быть в одинаковой степени заложен природой в детей и из богатых, и из бедных семей. Но наличие состоятельных родителей изначально дает преимущества с точки зрения возможности развить этот самый потенциал – посредством получения необходимых знаний, компетенций и обретения широкого кругозора. Разумеется, при условии собственного усердия и стремления к самосовершенствованию.

Практически все представители первой волны казахской национальной интеллигенции выросли в семьях с достатком – тот же Абай, Шокан Валиханов, Ибрай Алтынсарин, Шакарим, а также Мустафа Шокай, Мухамеджан Тынышпаев, Алихан Бокейханов, Ахмет Байтурсынов, другие видные представители движения «Алаш». Из этого ряда выбивался разве что Султанмахмут Торайгыров, но и у него, по утверждениям современных исследователей, на самом деле детство не было таким уж тяжелым, как преподносилось в учебниках советской поры.

В ту пору только состоятельные родители имели возможность создать своим чадам условия для получения более или менее достойного образования. Во-первых, освободить их от необходимости с юных лет пасти скот, заниматься другим трудом (в том числе наёмным, которым со второй половины 19-го века вынуждено было добывать хлеб насущный всё большее количество казахов и их детей), дабы те могли посвятить время учебе, чтению книг. Во-вторых, отправить сыновей в городские школы и гимназии, оплатить учебу и проживание там.

Большинство же казахов о чем-то подобном и мечтать не смело. Их дети если и учились, то в аульных «мектебах», где в основном зубрили Коран, часто не вдаваясь в смысл текста на арабском. Но даже таких было немного. Поэтому к середине 1920-х доля грамотных в нашем народе не превышала 7 процентов. Мы здесь апеллируем к результатам первой всесоюзной переписи, когда под владеющими грамотой понимались «разбирающие печатные слова хотя бы по слогам и умеющие писать – кто может подписывать свою фамилию – на родном или каком-нибудь другом языке» (из «Наставлений переписчикам»).

До революции из 4-х миллионов казахов высшее образование получили лишь около 120 человек, или 0,003 процента от общего их числа, и это была сплошь молодежь из обеспеченных, часто аристократических семей. Тогда как в целом по Российской империи доля окончивших вузы составляла около 1 процента. Причем среди студентов был довольно высок удельный вес выходцев из разночинцев, рабочих и крестьян: перед началом первой мировой войны в университетах – около 40 процентов, а в институтах, готовивших технические кадры (для горных отраслей, аграрного сектора, путей сообщения, лесного хозяйства и т.д.) – свыше половины. Это объяснялось в том числе тем, что неимущие студенты часто освобождались от платы за обучение, а имущие платили относительно немного – в разы меньше, чем в Европе.

Равные шансы

В советский период, когда школьное образование стало обязательным, бесплатным и соответственно доступным для всех, шансы детей уравнялись. Тем более что и уровень жизни основной массы людей стал примерно одинаковым. Ведь частную собственность (не путать с личной) ликвидировали, не осталось баев, купцов и представителей других состоятельных сословий. А впоследствии никому из «хомо советикус» не позволяли особо богатеть – во всяком случае, легально. Конечно, определенное социальное расслоение наблюдалось, но оно и близко не было таким, как до революции, или таким, как в современном Казахстане. Сейчас одни называют это равенством в нищете, а другие – обществом равных возможностей.

Все общеобразовательные учреждения в СССР были исключительно государственными и давали примерно одинаковые знания. Да, открывались отдельные спецшколы, но они были наперечет. Скажем, в Казахстане к ним можно было отнести разве что алма-атинскую РФМШ. Что же касается, скажем, спецшкол с углубленным изучением иностранных языков (такой была, в частности, чуть ли не единственная в Алма-Ате казахская школа №12), то они мало чем отличались от обычных и не шли ни в какое сравнение с современными НИШ и лицеями «Билим-Инновация». Широко распространенное сегодня репетиторство, требующее немалых родительских трат, приравнивалось к незаконному получению доходов. Несмотря на запрет, некоторые педагоги им занимались, но скрытно, не афишируя и тем более не рекламируя себя, а их услугами пользовалась очень небольшая часть населения.

С 1956-го в СССР полностью бесплатным сделали и высшее образование, которое оставалось таковым вплоть до распада Союза. А поскольку уровень благосостояния родителей не сильно различался, то его влияние на то, поступит молодой человек в вуз или нет, свелось к минимуму. Впрочем, частично оно сохранялось, и виной тому коррупция, по степени подверженности которой вузовская система занимала печальное лидерство вместе с торговой сферой и распределением квартир.

Поскольку ежегодно университеты и институты принимали – на конкурсной основе – не больше трети выпускников школ, то находилось немало людей, пытавшихся пристроить в них своих детей нечестным путем. Либо с использованием служебного положения и связей (прерогатива партийно-советской, научной и творческой элиты), либо путем дачи ректорам и деканам взяток, размеры которых могли достигать пяти тысяч рублей, или 25-30 средних месячных зарплат по стране, а то и больше.

Кстати, этой лазейкой пользовались и те, кого было принято называть рядовыми тружениками. Скажем, чабаны, сельские механизаторы, получавшие внушительные премии за перевыполнение планов (а многие животноводы, пасшие совхозные отары и табуны, имели и сотни голов личного скота, как бы «живого товара», – подобное в брежневский период не возбранялось), на эти деньги при посредничестве «больших людей» добивались поступления своих детей в вузы.

Но 70-80 процентов студенческого контингента всё же набиралось по результатам честного отбора, и действительно способная молодежь имела все шансы получить высшее образование. А последнее в те времена означало в целом неплохую подготовку к практическому освоению тех или иных специальностей (инженерных, педагогических и т.д.) и служило важным социальным лифтом – в отличие от дня сегодняшнего, когда учеба в очень многих казахстанских вузах, куда принимают даже последних троечников, не гарантирует ни знаний, ни карьерных перспектив, ни даже просто трудоустройства согласно полученному диплому.

В таких условиях и формировалась казахская национальная интеллигенция советского периода. Значительную ее часть, как мы знаем, составили выходцы из глубинки, дети из простых семей – они занимали высокий удельный вес среди ученых, инженерно-технических работников, представлявших титульный этнос, не говоря уже о писателях, композиторах, людях других творческих профессий. То же самое можно сказать о партийной и хозяйственной элите, тем более что в этом случае рабоче-крестьянское происхождение, считавшееся социально близким коммунистическому режиму, даже давало преимущество при продвижении по карьерной лестнице.

Повторение пройденного

А какова ситуация сейчас, на 35-м году независимости и строительства рыночной экономики? Налицо очевидное социальное расслоение: есть сверхбогатые; просто богатые; представители среднего класса; люди, живущие от зарплаты до зарплаты; бедные; находящиеся за чертой бедности… Помимо обычных школ, есть государственные учебные заведения особого типа, в которые набирают самых одаренных учащихся и самых квалифицированных педагогов (НИШ, лицеи «Білім Инновация»), появились частные, в том числе рассчитанные на детей очень состоятельных родителей, создающие детям гораздо лучшие условия для интеллектуального роста. И теперь качество образования, получаемого теми или иными детьми, снова, как и в начале прошлого века, напрямую зависит от степени социального благополучия их родителей.

Кто-то возразит: мол, в те же НИШ и лицеи «Білім Инновация» может поступить любой способный и старательный ребенок. В теории это так, но на практике… Все мы знаем, какова конкуренция за то, чтобы попасть в эти учебные заведения. Скажем, в прошлом году на каждое место в НИШ претендовали в среднем по стране 11 учащихся. И в столь острой конкуренции заведомое преимущества получают те, чьи родители имели возможность оплачивать их обучение и воспитание сначала в частных детских садах (центрах развития), а затем в начальных классах частных школ, где в каждом классе от силы 20 учащихся, где больше возможностей для индивидуальной работы с учащимися, где дают дополнительные, сверх обязательного стандарта, знания.

Кроме того, поступление в государственные школы «высшего сорта» часто предполагает внеурочные занятия, тоже платные, привлечение профессиональных репетиторов (по самым разным учебным дисциплинам), услуги которых стоят недешево. Понятно, что чем беднее родители, тем меньше они инвестируют в образование и соответственно тем ниже у их детей шансы выйти победителями в этой конкуренции.

Прошедшим обучение в НИШ или в лицеях «Білім Инновация» с их более высоким уровнем преподавания впоследствии будет намного легче выиграть государственные или внутривузовские гранты, поступить в лучшие отечественные («Назарбаев Университет», КИМЭП) или в сильные зарубежные высшие учебные заведения для обучения по самым престижным специальностям. Вспоминается, что лет двадцать назад, когда НИШ и НУ еще не было, львиная доля грантов в КБТУ, считавшемся в тот период самым «крутым» вузом в стране, доставалась выпускникам казахско-турецких лицеев.

Тогда как абитуриентам, окончившим обычные школы, с этим будет намного сложнее. Им придется соперничать между собой за то, чтобы получить бесплатное высшее образование в вузах попроще и по менее престижным специальностям. И опять же при прочих равных условиях преимущество будет у тех юношей и девушек, чьи родители имели возможность раскошелиться на репетиторов или на занятия в центрах подготовки к ЕНТ.

Можно долго спорить относительно того, насколько адекватна и справедлива сложившаяся в Казахстане система доступа к качественному образованию. Но с утверждением, что этот самый доступ в значительной степени зависит от наличия или отсутствия у родителей достаточных финансовых ресурсов (как когда-то во времена жизни наших предков он зависел от количества скота), наверняка согласятся многие. А как изменить ситуацию, надо ли ее менять, и если надо, то как – это темы для отдельного разговора…

— Талгат Бегимович, если сравнивать программы партий между собой, можно ли говорить о принципиальных идеологических различиях, или сегодня они во многом предлагают схожие подходы и решения?

— Во многом программы партий схожи. Как правило, все они ориентированы на решение ключевых задач развития страны, однако различаются по идеологическим подходам, выбору приоритетов в государственной политике и степени проработки предлагаемых реформ. При этом все программы в разной степени содержат декларативные положения. Обозначаются цели и задачи, но не прописываются конкретные механизмы их реализации, измеримые показатели эффективности, сроки исполнения и источники финансирования.

Наиболее сильными сторонами большинства программ являются социальная политика, развитие человеческого капитала и совершенствование государственного управления. Вместе с тем недостаточно проработаны вопросы искусственного интеллекта, технологической трансформации экономики, глобальной конкурентоспособности и адаптации Казахстана к новым мировым вызовам.

Практически все партии уделяют внимание модернизации образования и здравоохранения, борьбе с коррупцией, повышению эффективности государственного аппарата и развитию регионов. При этом акценты существенно различаются. Respublica наиболее глубоко раскрывает вопросы цифровизации, инновационной экономики и поддержки бизнеса; ОСДП - демократических реформ и развития политических институтов; Народная партия - социальной справедливости и государственного регулирования; «Ауыл» - аграрной политики и развития сельских территорий; «Байтақ» - экологической безопасности; «Ак жол» - экономической либерализации и парламентаризма; Әділет предлагает наиболее сбалансированное сочетание институциональных, экономических, социальных и ценностных приоритетов.

— Как вы считаете, почему программы партий крутятся вокруг одних и тех же тем, причем от выборов к выборам?

— Проблема в том, что они стремятся включить в свои программы практически все направления - объять необъятное. Но они не могут, да и не должны заниматься решением всех проблем страны. Гораздо важнее поставить перед собой несколько актуальных задач, сформулировать по ним четкую позицию и последовательно ее отстаивать. Иначе говоря, каждая партия должна ответить на простой вопрос: чем именно она отличается от остальных и ради чего избиратель должен поддержать именно ее?

Более того, в этих программах встречается попытка присвоить себе функции исполнительной власти. К примеру, партии заявляют о строительстве дорог и инфраструктурных объектов, развитии городов, создании рабочих мест, открытии новых предприятий и т.д. Хотя все это и так реализуется без участия депутатов и вне зависимости от усилий той или иной партии. Данные задачи и мероприятия уже прописаны в планах развития, являются частью общественного договора и обязательств государства перед населением.

— Какой, по вашему, доллна быть программа партии, чтобы реально заинтересовать и повести за собой избирателей?

— Ее необходимо строить на простых и понятных смыслах и ценностях, которые способны консолидировать вокруг себя большое количество сторонников. Ключевые лозунги партий должны быть эксклюзивными и узнаваемыми. Все-таки платформы меняются от выборов к выборам, носят тактический характер и рассчитаны на короткую дистанцию - условно на ближайшие пять лет. В то время как ценности остаются неизменными.

К примеру, нам легко спрогнозировать, что будет в США, если выборы выиграют республиканцы или демократы. Но абсолютно сложно, я бы даже сказал - фактически невозможно предположить, что будет в Казахстане если, допустим, парламентское большинство завоюет не Әділет, а любая другая партия.

Взять тот же знаменитый трамповский лозунг MAGA - «Make America Great Again» («Сделаем Америку снова великой»), который нашел отклик у многих граждан США. Далее этот простой смысл уже расширили в более-менее понятную политическую платформу. У нас же лозунги партий зачастую носят слишком общий характер - вроде «Перемены неизбежны». А в какую сторону перемены? Они должны сделать Казахстан сильнее через изменение экономической модели, политической системы или вовсе вернуть его в Советский Союз? То есть у каждой партии должна быть некая ясная формула. Но пока, к сожалению, у многих из них отсутствует ее понимание.

По сути, у казахстанских партий нет самого главного - узнаваемости и эксклюзивности. Обычному человеку практически невозможно понять разницу между ними, поскольку, как я уже сказал, их лозунги и программы во многом одинаковы. Да и в принципе непонятно, где у нас либералы, социалисты, консерваторы, правые, левые, центристы. Идеологические границы размыты.

Скажем, многие до сих пор помнят, как в 1991 году активисты гражданского движения «Азат», которое позже переросло в политическую партию, приехали в Уральск с целью предотвратить слёт местных казаков с антигосударственными и сепаратистскими лозунгами. Сейчас сложно даже представить, что какая-то политическая партия сможет мобилизовать вокруг определенной идеи несколько тысяч человек.

Презентация партии должна быть такой, чтобы среднестатистический казахстанец мог за несколько минут понять, за что она выступает, какие ценности защищает и что изменится в стране в случае ее прохождения в Курултай.

— Как вы считаете, стали ли партии в целом лучше понимать запросы общества?

— Это дорога с двусторонним движением. Партии не должны следовать только на поводу у избирателя, их задача - способствовать развитию политического и общественного поля и, соответственно, повышению той самой избирательной культуры.

Понимаете, если вы хотите вступить в партию, а у нее есть свой, условно говоря, «моральный кодекс», то вы обязаны ему соответствовать. Поэтому она должна в определенной степени выступать не только актором политического процесса, но и законодателем общественной и политической моды, в какой-то степени формировать и задавать тренды.

Как говорил Иосиф Бродский: «Только если мы решили, что «сапиенсу» пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы».

Вспомните, к примеру, каким был Comedy Club в самом начале и каким стал впоследствии - он опустил понятие юмора до уровня маргинальной подворотнической культуры, переходящей в пошлость, идя как раз на поводу у публики. Так же и с политиками: если они будут следовать запросу масс, то могут деградировать до уровня обычного хайпожорства, тех же комиков и шоуменов. Да, важно учитывать мнение граждан, но нельзя поддаваться их сиюминутным эмоциям в соцсетях.

Политические партии не могут жить только сегодняшними трендами, они должны уметь заглянуть за горизонт и видеть будущее, вести общество вперед и формировать соответствующие ценности и запросы.

— Ваши рекомендации…

— Тем партиям, которые так и не научились грамотно себя подавать, я бы порекомендовал обратиться к услугам профессиональных политтехнологов. Те помогут сформулировать четкую идеологию, понятные ценности и интересное для общества предложение. Но вместо этого они, чтобы привлечь к себе внимание, нанимают разных блогеров и известных персон, в том числе представителей шоу-бизнеса и т.д., которые лишь создают информационный шум, но не полноценный политический продукт.

Иногда большая история начинается с совсем небольшой находки. На Алтае этим летом археологи обнаружили кости лошади, лежавшие между двумя каменными оградками. На первый взгляд, всего лишь очередной фрагмент древнего погребального комплекса. Но находка сделана в ходе российско-казахстанской экспедиции «Катанда-2026», а значит, интерес представляет не только сам археологический материал.

В Усть-Коксинском районе Республики Алтай специалисты Алтайского государственного университета и их казахстанские коллеги продолжили исследования памятника Катанда-I. В нынешнем сезоне они выявили новую группу поминальных сооружений — парные каменные оградки, которые расположены несколько в стороне от объектов, исследованных ранее. В одной из конструкций сохранились остатки деревянного столбика, а между оградками археологи обнаружили лошадиные кости.

Предположительно это может быть связано с поминальным обрядом и тризной. Теперь находки предстоит изучить более детально, в том числе с помощью радиоуглеродного анализа, который позволит уточнить их возраст.

Но у этой истории есть ещё один уровень. Катанда интересна не только тем, что позволяет заглянуть в далёкое прошлое Алтая. Она показывает, как именно сегодня можно изучать историю — совместно, профессионально и без попытки заранее подогнать археологические данные под современную политическую картину.

Археология в этом смысле хороша своей требовательностью к фактам. Сначала появляется предмет, затем его фиксируют, датируют, сопоставляют с другими находками и только после этого делают выводы. Каменная оградка, деревянный столбик, кости животного — это не политические лозунги. Это источники, с которыми приходится работать внимательно.

А если источники совместно исследуют специалисты из России и Казахстана, то появляется ещё одна важная возможность — видеть прошлое не как набор национальных историй, которые конкурируют друг с другом, а как сложный процесс взаимодействия культур и обществ на огромном евразийском пространстве. И именно в этом контексте Катанда становится хорошей отправной точкой для разговора на гораздо более серьёзную тему.

Алтай как пространство исторического диалога

Современная государственная граница между Россией и Казахстаном появилась значительно позже тех процессов, которые формировали историю Алтая и всей Центральной Евразии. Тысячелетиями здесь перемещались люди, распространялись технологии, возникали и исчезали культуры, пересекались торговые маршруты, происходили миграции. Для древнего человека не существовало привычной нам политической карты с чётко проведённой линией между государствами. Поэтому изучение древней истории Евразии по определению требует сотрудничества исследователей из разных стран.

Особое значение здесь может приобрести Алтай. В мае 2026 года в Туркестане президент Казахстана Касым-Жомарт Токаев поддержал идею позиционирования этого региона как колыбели тюркской цивилизации и предложил создать постоянно действующую «Алтайскую диалоговую площадку». Если такая инициатива получит полноценное научное наполнение, Алтай способен стать не только символическим центром исторической памяти, но и реальным пространством для профессионального взаимодействия исследователей.

Причём речь здесь вовсе необязательно должна идти о попытке создать единую трактовку прошлого. Напротив, гораздо интереснее другая модель: разные исследовательские школы, разные точки зрения и единая требовательность к источникам. В таком случае экспедиция «Катанда-2026» приобретает дополнительное значение. Это уже не просто очередной сезон археологических раскопок, а пример того, как трансграничное научное сотрудничество может работать на практике.

Почему прошлое становится вопросом настоящего

История редко остаётся исключительно предметом научных конференций. Она присутствует в школьных учебниках, музеях, памятниках, государственных праздниках, семейных рассказах и политической риторике. Через представление о прошлом общества объясняют сами себе, кто они такие и откуда пришли.

Поэтому разговор об истории между Россией и Казахстаном неизбежно связан с современными отношениями двух государств. Особенно тогда, когда речь идёт о спорных и болезненных сюжетах.

Историческая тема легко превращается в политический инструмент. Вместо сложного анализа появляется удобная схема: кто был «своим», кто «чужим», кто исключительно героем, а кто исключительно виновником. Однако реальные исторические процессы почти никогда не укладываются в подобную чёрно-белую картину.

Российско-казахстанская история особенно показательна. Дипломатические отношения XVIII века, процессы вхождения казахских жузов в орбиту Российской империи, советская модернизация, индустриализация, Великая Отечественная война, освоение целины, развитие науки, образования и космической отрасли — всё это невозможно рассматривать исключительно через историю одного государства. За решениями правителей и действиями государственных институтов стояли конкретные люди. Они вместе строили заводы и железные дороги, создавали научные учреждения, осваивали новые профессии, воевали на фронте, работали в тылу.

Именно человеческое измерение общей истории часто оказывается важнее привычных политических схем. При этом признание общей истории вовсе не означает отказа Казахстана или России от собственной национальной исторической перспективы. Национальная историография становится сильнее не тогда, когда исключает неудобные страницы, а тогда, когда способна спокойно их исследовать.

Турксиб: больше, чем железная дорога

Хороший пример — Туркестано-Сибирская железная дорога. В следующем 2027 году исполнится сто лет с начала её строительства. Обычно Турксиб рассматривают либо как крупнейший инфраструктурный проект советской эпохи, либо как элемент экономической политики центра в отношении Казахстана. Оба подхода имеют право на существование. Но ни один из них не дает исчерпывающей картины.

Строительство магистрали связало Сибирь и Центральную Азию, ускорило движение товаров и людей, способствовало развитию промышленности. Но одновременно оно изменяло само казахстанское общество. Вокруг масштабной стройки формировались новые профессиональные коллективы. Казахи массово осваивали рабочие и технические специальности. Появлялся слой людей, для которых промышленное производство, инженерное дело и техническое образование становились частью новой социальной реальности. Из этой среды постепенно формировалась национальная техническая интеллигенция.

Поэтому Турксиб можно рассматривать сразу в нескольких измерениях: как советский инфраструктурный проект, как важнейший этап модернизации Казахстана и как историю людей, которые получили благодаря этой модернизации новые социальные возможности.

Именно такой многослойный взгляд значительно продуктивнее попытки свести всё к одной политической формуле.

Общая память о войне

Ещё сложнее — и одновременно важнее — говорить о Великой Отечественной войне. Для каждой семьи она имела своё лицо: погибший родственник, ушедший на фронт отец, брат, муж, эвакуированный ребёнок, работающий без сна заводской коллектив. Для Советского Союза в целом война стала колоссальным испытанием, которое одновременно объединило жителей разных республик.

Казахстан оказался одним из крупнейших тыловых центров. Сюда перевозились промышленные предприятия, научные учреждения, культурные коллективы, специалисты. Алма-Ата стала одним из важных центров советской культуры военного времени. Здесь работал Центральный объединённый киносъёмочный комплекс, где создавались фильмы, ставшие частью общей советской культурной памяти.

Не менее важным было взаимодействие эвакуированных специалистов с местными научными кадрами. В этот период развивалась научная инфраструктура Казахстана, а работа таких учёных, как Каныш Сатпаев, вписывалась в более широкий процесс формирования научной школы республики.

Это тоже часть общей истории. Причём такая, которую нельзя свести исключительно к формуле «центр помогал периферии» или, наоборот, к противоположной схеме. Люди просто работали вместе — потому что перед ними стояла общая задача.

Абулхаир-хан и необходимость сложного разговора

Ещё показательнее ситуация с историей XVIII века. В 1730 году хан Абулхаир обратился к России в условиях крайне непростой военно-политической ситуации. Казахская степь находилась под серьёзным давлением джунгарской угрозы, а перед Петербургом стояли собственные задачи, связанные с укреплением юго-восточных рубежей и расширением политического влияния.

Последующие события растянулись на десятилетия и привели к последствиям, которые невозможно описать одним предложением. Именно поэтому здесь особенно опасно использовать современные политические категории как готовый ключ к пониманию прошлого.

Для историка гораздо важнее задать другие вопросы. Какими были реальные обстоятельства того времени? Что представлял собой выбор Абулхаира? Какие интересы преследовали различные стороны? Что люди XVIII века понимали под союзом, подданством, безопасностью и политической защитой? Как менялись отношения впоследствии? Такой подход сложнее политического лозунга, но именно он позволяет приблизиться к реальной истории.

Прошлое не обязано давать современному человеку удобные ответы. Его задача — заставлять нас задавать правильные вопросы.

Байконур: когда общая история смотрит в будущее

Есть, однако, сюжеты, где общность российского и казахстанского исторического опыта особенно очевидна. Один из них — Байконур. Именно отсюда человечество отправилось в космическую эру: здесь был запущен первый искусственный спутник Земли, здесь человек впервые стартовал в космос — Юрий Гагарин.

Но за несколькими знаменитыми датами скрывается огромный коллективный труд. Строители, инженеры, военные, учёные, техники — представители разных народов и республик — создавали космодром посреди казахской степи. Советский космический проект был по своему масштабу таким, что его невозможно представить как достижение одного региона или одной национальной группы.

И это наследие продолжает жить. Байконур и сегодня остаётся пространством российско-казахстанского взаимодействия. В 2026 году в рамках проекта «Байтерек» состоялся первый испытательный пуск ракеты-носителя «Союз-5» /«Сункар» с модернизированной инфраструктуры космодрома.

Получается своеобразная историческая дуга. От первых железнодорожных магистралей — к индустриализации. От научных школ — к космическим технологиям. От общего прошлого — к совместным проектам будущего. В этом смысле Байконур важен не только как памятник советской эпохе. Он показывает, что общая история может быть не только предметом споров о прошлом, но и ресурсом для сотрудничества сегодня.

Историк как дипломат, который работает с источниками

Именно поэтому профессиональный исторический диалог между Россией и Казахстаном имеет гораздо большее значение, чем может показаться на первый взгляд. Речь идёт не о том, чтобы заставить учёных прийти к единой оценке каждого события. Это было бы как раз противоположностью научному подходу. Гораздо важнее создать условия, при которых специалисты смогут совместно работать с архивами, сопоставлять документы, проводить конференции, публиковать источники и обсуждать спорные сюжеты без давления политической конъюнктуры.

Архивы Москвы, Санкт-Петербурга, Алматы и Астаны содержат огромный массив материалов, которые способны дополнить друг друга. Исследование этих документов в едином контексте позволяет увидеть то, что теряется при раздельном изучении национальных историй.

Не менее важна подготовка молодых специалистов. Если новое поколение историков будет знакомо не только со своей национальной историографией, но и с научными школами соседней страны, пространство для взаимного понимания станет значительно шире. В этом смысле историки действительно могут выполнять функцию своеобразных научных дипломатов.

В ноябре 2024 года глава МИД России Сергей Лавров сообщил о договорённости Москвы и Астаны создать совместную рабочую группу историков. По его словам, задача такого формата заключается, помимо прочего, в том, чтобы переводить периодически возникающие споры вокруг общей истории из политической плоскости в профессиональную работу с источниками.

Инициатива Токаева по созданию «Алтайской диалоговой площадки» может стать ещё одним элементом той же архитектуры. Совместная рабочая группа, научные проекты, археологические экспедиции, конференции, работа архивов и Алтай как пространство исторического диалога — всё это может постепенно сформировать устойчивую инфраструктуру общения.

И здесь «Катанда-2026» выглядит особенно символично. Началось всё с раскопок. Но за раскопками появляется возможность для разговора гораздо большего масштаба.

Общая история не означает одинаковую историю

Есть принципиальная вещь, которую важно понимать: России и Казахстану совершенно необязательно одинаково интерпретировать каждый эпизод прошлого. У каждой страны есть собственная историческая память, собственные исследовательские школы, национальные символы и собственные вопросы к прошлому.

Общая история – это не требование отказаться от этих различий. Наоборот. Зрелый исторический диалог начинается именно тогда, когда различия не воспринимаются как угроза. Можно по-разному оценивать одно и то же событие, но при этом признавать право другой стороны на собственную научную аргументацию. Можно спорить о причинах и последствиях, но не следует превращать научную дискуссию во взаимные обвинения. Для этого существует академическая культура: источники, аргументы, критика, проверка гипотез. А не политические ярлыки.

От костей лошади — к общей памяти

Россия и Казахстан связаны гораздо большим, чем несколько тысяч километров общей границы. За этой границей — человеческие судьбы, семейные истории, культура, язык, экономика, образование и огромный пласт совместного прошлого. Его нельзя сделать абсолютно одинаковым для двух народов. Да и не нужно. Но его можно изучать вместе. Можно совместно открывать архивы, проводить археологические экспедиции, готовить исследователей, восстанавливать биографии забытых людей, сопоставлять документы и честно обсуждать сложные страницы истории.

И тогда вместо соревнования в историческом мифотворчестве появится научный диалог. Вместо попытки доказать, кто «правильнее» помнит прошлое, — возможность понять, почему разные общества помнят его по-разному. Именно поэтому история способна стать не линией разделения, а территорией добрососедства. Иногда путь к этому начинается с громкого государственного саммита. Иногда — с создания рабочей группы историков. А иногда — с нескольких каменных оградок и костей лошади, найденных археологами у подножия Алтая.

Участники «Катанды-2026» сделали то, что и должна делать настоящая наука: нашли материальное свидетельство прошлого и начали его исследовать. Теперь главное — продолжить эту работу.

Общее прошлое не становится угрозой для национальной истории, если его не превращают в политический приговор. Напротив, оно может стать одним из оснований взаимного понимания.

И чем больше Россия и Казахстан будут вместе изучать свою сложную, многослойную и далеко не всегда удобную общую историю, тем меньше пространства останется для мифов, посредством которых пытаются превратить добрых соседей в чужих друг другу. А значит, тем прочнее может оказаться фундамент их будущего добрососедства.

Максим Крамаренко, председатель общественного объединения «Республиканское славянское движение «Лад» (Казахстан), эксперт по вопросам межнациональных отношений

Поездки советских граждан за рубеж, тем более на Запад, жестко регулировались и контролировались в том числе из-за боязни, что кто-то там останется. Перебежчиками и невозвращенцами становились немногие: скажем, в 1970-х ежегодно на такой шаг решались в среднем от 20 до 40 человек, что для страны с 250-миллионным населением в общем-то мизер. Но тут важен политический аспект: любой подобный случай воспринимался властями СССР как очередное поражение в «холодной войне», как удар по репутации главной в мире социалистической державы, которой ее же граждане предпочли «загнивающий» капиталистический Запад.

Особенно болезненными были факты, когда от возвращения на родину отказывались известные деятели культуры (писатели, режиссеры, музыканты, актеры, артисты балета) и спортсмены – ведь такие эпизоды получали широкий резонанс в мире. Советская сторона обычно тут же выдвигала обвинения в том, что их удерживают насильно, одновременно использовала близких родственников – жен, родителей, детей, дабы те повлияли на человека, отговорили его от такого шага. Но в подавляющем большинстве случаев результат оказывался нулевым. А вот история, о которой сегодня пойдет речь, закончилась как раз тем, что парня удалось вернуть в СССР.

.. 17 июля 1976-го в Монреале состоялось открытие летних Олимпийских игр. В составе советской делегации находились 11 спортсменов из Казахской ССР. Пятеро из них станут чемпионами ОИ, а гимнастка Нелли Ким – трехкратной. Самым молодым представителем нашей республики был 17-летний прыгун в воду Сергей Немцанов, который месяцем ранее сдал выпускные экзамены в одной из школ Алма-Аты. Все они жили в олимпийской деревне и находились вроде бы под неусыпным контролем руководителей делегации, а также внедренных в нее сотрудников КГБ.

В центре - Сергей Немцанов

Не успела завершиться первая неделя Игр, как стало известно, что в Амстердаме, где в те же дни проходил международный шахматный турнир, произошло ЧП: Виктор Корчной, на тот момент гроссмейстер №2 в Союзе, 25 июля заявился в полицейский участок и попросил политического убежища. Он считал, что в СССР его притесняют, что двумя годами ранее ему не позволили выиграть у Анатолия Карпова матч за право оспорить с Бобби Фишером мировую шахматную корону и т.д. (через два года Корчной, выступая уже за Швейцарию, снова встретится с Карповым – теперь уже в легендарном противостоянии за звание чемпиона мира). Наверняка информацию о случившемся оперативно донесли до руководителей олимпийской делегации в Монреале, чтобы те усилили бдительность. Но предотвратить новое ЧП им не удалось.

Назавтра, 26 июля, состоялись мужские квалификационные соревнования в прыжках в воду с 10-метровой вышки. Около тридцати участников боролись за право попасть в финальный раунд, к которому допускались восемь лучших. Немцанов, несмотря на юный возраст, назывался в числе потенциальных призеров. Но то ли он переволновался, то ли сказалось отсутствие личного тренера, оставшейся в Алма-Ате из-за беременности… Как бы то ни было, Сергей стал лишь 9-м. На этом Олимпиада для него закончилась. И без того подавленное состояние спортсмена усугубилось после «наезда» на него одного из функционеров сборной: тот стал в грубой форме распекать Сергея и заявил, что невыполнение турнирной задачи лишает его возможности поехать в запланированное ранее турне по США. А спустя два дня Немцанов пропал…

О его исчезновении и поисках советские СМИ не опубликовали ни одной строчки, не сказали ни единого слова. Да и вообще эта история замалчивалась в СССР на протяжении полутора месяцев. Лишь 11 сентября «Комсомольская правда», главная молодежная газета страны, разместила на 4-й странице статью под заголовком «Хотел только одного – выбраться, - заявил нашему корреспонденту Сергей Немцанов». Очевидно, что к тому времени была подготовлена выгодная советской стороне версия случившегося.

Согласно ей, после неудачи в бассейне парня одолевали мрачные мысли, которыми он поделился с новыми знакомыми – иностранными прыгунами в воду. Один из них, канадец Скип Феникс, 29 июля предложил ему пойти в финскую баню, чтобы снять стресс. Но в итоге он оказался в иммиграционном центре, откуда его тайком вывезли на машине в другое здание, где, как позже ему стало известно, находилась канадская контрразведка (так написано в тексте). На вопрос корреспондента «Советские врачи предполагают, что вам подмешивали что-то в пищу. А как полагаете вы?» Сергей ответил: «Не знаю… Знаю только, что даже сейчас никак не могу вспомнить подробности тех дней. Все было как в тумане, и все тело болело».

Также, как отмечала «Комсомолка», он сообщил, что ему настоятельно предлагали выступить по радио с заявлением о желании остаться в такой свободной стране, как Канада, обещали положить солидную сумму на банковский счет, создать необходимые условия для тренировок и получения образования. Еще Немцанов упомянул, что ему передали письмо от бабушки, которое, однако он не успел прочесть, – его отобрал другой находившийся рядом человек по имени Джордж, представившийся переводчиком и без акцента говоривший по-русски. Здесь нужно сказать, что родители Сергея развелись и мало интересовались судьбой сына: его воспитывала бабушка, ставшая самым родным и близким ему человеком.

В день, когда делегация СССР должна была покинуть Монреаль (закрытие Олимпиады состоялось в первый день августа), он, мол, попытался сбежать с дачи, на которой его содержали, и присоединиться к ней в аэропорту. Но Скип с женой не позволили ему это сделать. Потом, когда Сергей заявил, что хочет вернуться на родину, прозвучало обещание организовать встречу с советским консулом, но оно не было исполнено. Позже его перевезли на какой-то остров, где он находился до 17 августа. И лишь после угрозы добраться до Монреаля вплавь те, кто держал парня в плену, согласились передать его сотрудникам консульства, что и произошло в каком-то кафе.

Такова версия событий, озвученная в «Комсомольской правде». Далеко не всё в ней выглядит правдоподобно. Есть ощущение, что в уста Немцанову вложили составленный кем-то другим текст. И, что показательно, абсолютно ничего не говорится о том, как советские дипломаты и сотрудники спецслужб на протяжении почти трех недель искали пропавшего, пытались вернуть его в СССР. Неясно, кто и каким образом передал ему письмо от бабушки, которое наверняка переслали из Алма-Аты и, скорее всего, по линии Управления КГБ по Казахской ССР, чьи работники попросили пожилую женщину обратиться к попавшему в беду внуку.

Собственный взгляд на случившееся изложил в книге своих воспоминаний «Сумерки» Александр Яковлев, который в тот период был послом СССР в Канаде, а впоследствии стал ближайшим соратником Михаила Горбачева в проведении политики перестройки. Он писал о панических телеграммах, которые уже с первых дней Олимпиады отправляли в Москву работники КГБ: «их было очень много, а командовали два генерала». В этих посланиях утверждалось, что организаторы Игр потворствуют антисоветчикам, в том числе националистически настроенным представителям многочисленной украинской диаспоры, проживающей в Канаде. «Были даже предложения уйти с Олимпийских игр, когда один из членов команды прыгун с вышки Немцанов покинул олимпийскую деревню и пропал, – отмечал Яковлев. – Как потом оказалось, его увела американская девица из богатой семьи, которая влюбилась в него и следовала за Немцановым по всем странам, где он выступал».

Последняя фраза – тоже лишь одна из возможных версий, хотя Сергей действительно дружил с американкой по имени Кэрол (члены сборной СССР по прыжкам в воду подтвердили этот факт). Но вот что касается той части рассказа, где Яковлев вспоминал о дипломатических усилиях по возвращению спортсмена, то ему, наверное, можно верить: все-таки в этом смысле он самый информированный и авторитетный источник.

«Истерика началась неимоверная. Нажим на посольство колоссальный. Мне всё-таки пришлось идти к Трюдо (Пьер Эллиот Трюдо, премьер-министр Канады, сын которого Джастин занимал этот же высший в стране пост в 2015-2025 годах. — прим. авт.) и объяснять ему ситуацию. Сказал премьер-министру, что, к сожалению, в Москве может начаться «антиканадская кампания». Трюдо ответил, что понимает обстановку и сделает всё для того, чтобы спортсмен вернулся домой», - писал Яковлев.

При этом, по его словам, собеседник выдвинул ряд встречных условий: «Во-первых, ваши генералы и их помощники должны прекратить шнырять по Канаде в поисках Немцанова и покинуть страну, поскольку Игры закончились. Во-вторых, прекратите официальное давление на канадское правительство, иначе мне трудно будет выполнить свое обещание. В-третьих, после возвращения Немцанова на родину должна появиться в советской печати информация, что он принял участие в каком-нибудь соревновании. Канадская общественность должна узнать, что Немцанова не посадили в тюрьму».

Трюдо и Яковлев дружили семьями

Также в ходу версия, что советская сторона в качестве дополнительного средства давления пригрозила отказаться от участия в первом хоккейном турнире «Кубок Канады», который должен быть начаться через месяц, 2 сентября, и которому в этой стране придавалось огромное значение: на нем должны были собраться шесть сильнейших в мире сборных, сформированных в том числе из главных «звезд» профессиональных лиг – НХЛ и ВХА, чего никогда прежде не случалось. Отсутствие на турнире команды СССР, тогда самого принципиального соперника канадцев, лишило бы его главной интриги.

По всем признакам, встреча советского посла с премьер-министром состоялась 3 или 4 августа. Вспоминая дальнейшие события, Яковлев писал: «Сообщил об этом разговоре в Москву. Условия были приняты. Через две недели Немцанов явился в наше консульство и отправился домой». Подробностей того, как это произошло (он сам явился или его привели), в заслуживающих доверия источниках нет. Также не совсем понятно, почему на возвращение спортсмена потребовалось так много времени – целые две недели. Он сам колебался, не зная, как поступить, или же его продолжали насильно удерживать?

В этом плане заслуживает внимания очень интересная деталь, связанная то ли с упомянутым письмом от бабушки, то ли с записью ее голоса (есть и такая версия). Второй вариант пробирает буквально до слез. Мол, окончательное решение вернуться на родину Сергей принял после того, как перед ним поставили диктофон, из которого раздались сопровождаемые горестными всхлипываниями слова самого близкого ему человека: «Сереженька, родной, на кого ты меня покинул? Неужели я тебя больше не увижу?». И сердце парня не выдержало. Возможно, это лишь легенда, но какая пронзительная!

Преследовать Немцанова в СССР не стали, хотя отношение к нему уже не было прежним. Он продолжал жить в Алма-Ате, заниматься прыжками в воду, участвовать в чемпионатах Союза. Даже принял участие в следующей Олимпиаде-1980 – для этого не надо было ехать за границу, поскольку Игры проходили в Москве. В своей дисциплине он дошел до финальной стадии, но остался без медали, заняв 7-е место. На рубеже 1990-х и «нулевых» годов эмигрировал на Запад, в США. Его сын Денис тоже стал прыгуном в воду, одно время выступал за Казахстан на международных турнирах…

— Как бы вы охарактеризовали нынешние тенденции демографического развития Казахстана?

— В основном эти тенденции определяют казахи - прежде всего процессы воспроизводства населения. В 2024 году на их долю пришлось 85,5% всех рождений и 96,9% естественного прироста. Влияние других этносов свелось к минимуму. Таким образом, в третье десятилетие XXI века демографическая система Казахстана вступила фактически на моноэтнической основе.

В первой четверти нынешнего столетия произошли события, существенно повлиявшие на демографические процессы. Кардинально изменилась многовековая система расселения казахов - их концентрация в сельской местности осталась в прошлом. Так, если в период между переписями населения 1999 и 2009 годов численность сельских казахов повысилась на 20,5%, то в 2009–2021 годах – лишь на 7,2%. А в течение пяти лет с момента последней переписи этот рост практически прекратился. Тогда как численность городских казахов заметно увеличивалась: в 1999–2009 годах их стало больше на 32,6%, в 2009–2021 годах - на 62,4%. В 2021–2025 годах рост составил 14,8%, при этом на 86,5% он был обеспечен городами республиканского значения и областными центрами.

Приведенные цифры означают, что уже окончательно определилась тенденция к преимущественному расселению государствообразующего этноса в крупных городах. В прошлом году 61,5% казахов были горожанами, при этом 84,2% из них проживали в областных центрах и городах республиканского значения.

Данный факт имеет ключевое значение с точки зрения создания «нового» городского пространства, действующего на основе социокультурных, социально-экономических предпочтений казахов. Всё-таки в небольших городских поселениях проявляются лишь отдельные функции города, чаще всего связанные с промышленным производством. Функциональное многообразие возможно, главным образом, в крупных городах, где концентрируются многие виды деятельности – экономика, образование, культура, спорт и т.д.

— Каковы последствия этой тенденции – в частности, как она отражается на рождаемости?

— Более наглядно суть проблемы демонстрирует статистика, прежде всего суммарный коэффициент рождаемости (СКР) – среднее число детей, родившихся у одной женщины за всю жизнь. Именно по нему ООН определяет уровень «развитости» той или иной страны. Согласно ее критериям, основанным на концепции социально-экономической детерминации рождаемости, низкие значения СКР характерны для более развитых государств, тогда как высокие, напротив, свидетельствуют о более низком уровне развития.

В Казахстане же рождаемость всё ещё воспринимается через социокультурную призму, вне социально-экономической логики. Многодетные семьи стали символом этнической «самости», возврата к корням, к истокам. Соответствующий результат обеспечила в том числе государственная политика по возрождению традиционных ценностей, сопровождающаяся материальной поддержкой. В течение первых двух десятилетий ХХI века СКР увеличился в 1,8 раза – с 1,82 в 1999 году до 3,32 в 2021-м. При этом основной рост пришелся на город – 1,55 в 1999-м и 3,08 в 2021-м.

Однако в 2021-2025 годах СКР демонстрировал стремительное сокращение. В целом по республике – с 3,32 до 2,57, в городах – с 3,08 до 2,30, то есть на 25,3%. И это стало полной неожиданностью для казахстанской общественной мысли, привыкшей считать рост рождаемости критерием успешности развития государства. Ещё сложнее ей было осознать, что причина явления заключается именно в казахах, в первую очередь городских.

При этом прослеживается чёткая закономерность: чем выше темпы роста числа казахов в крупных городах, тем активнее там динамика сокращения СКР. Наиболее ярко эта закономерность проявилась на юге Казахстана, считающемся самым «традиционным» регионом республики: в 2021-2025 годах там произошло сокращение СКР на 40,9%. В областных центрах западного Казахстана этот показатель снизился на 26,0%, северного – на 22,7%, центрального – на 19,7%, восточного – на 11,6%, в Астане – на 30,6%, в Алматы – на 13,6%.

— Можно ли уже говорить о серьезных социокультурных изменениях в демографическом поведении?

— На наш взгляд, делать далеко идущие выводы о набирающей темп модернизации рождаемости на основе шокирующих данных послепереписного периода преждевременно. Современная демографическая ситуация определяется как объективными, так и субъективными факторами.

Скажем, поколение женщин старше 30 лет, обеспечивавшее высокие показатели рождаемости в первые десятилетия ХХI века, постепенно выходит из репродуктивного возраста. Демографическое будущее Казахстана все более активно определяют женщины 15-29 лет. И это будущее, на первый взгляд, весьма тревожно, поскольку именно в этом возрастном диапазоне происходит наиболее существенное снижение коэффициента рождаемости. В течение 2021-2025 годов в группе 15-19 лет он упал на 47,3%, 20-24 года – на 39,8%, 25-29 лет – на 24,5%. В более старших возрастных группах показатели рождаемости тоже уменьшаются, но динамика процесса выражена не так явно.

Но прогнозы на основе указанной динамики за последние пять лет могут сформировать искажённую картину демографического будущего страны. Для выяснения сути проблемы необходим анализ более широкого хронологического диапазона – хотя бы последних десяти лет (2015-2025 годы). Данный временной отрезок мы разбили на два периода - 2015-2021и 2021 - 2025 годы. И обнаружили фактически противоположную динамику в показателях рождаемости (кроме возрастной группы 15-19 лет, в которой рождаемость снижается с конца ХХ века).

Так, если в 2015-2021 годах в возрастной группе 20-24 года коэффициенты рождаемости увеличились на 14,9%, то в 2021-2025 годах сократились на 39,8%. Похожая ситуация и у 25-29-летних: в первой пятилетке – рост на 29,2%, во второй – сокращение на 24,5%. Подобные колебания не позволяют считать процесс снижения рождаемости в послепереписной период становлением устойчивой долговременной тенденции, способной определять демографические перспективы казахстанского города.

— По вашему мнению, снижение рождаемости – это временное явление или объективное и неизбежное следствие урбанизации, обусловленное адаптацией населения к социально-экономическим реалиям большого города?

— Полагаем, что основной причиной снижения возрастных коэффициентов рождаемости в 2021-2025 годах является не некий цивилизационный слом, а вполне конкретные обстоятельства. В последние годы большинство выпускников школ (в некоторых регионах – более 80%) становятся студентами вузов, расположенных в городах республиканского значения и в областных центрах. Студенческие годы и социальные перспективы, открывающиеся перед молодыми людьми в возрасте от 20 до 30 лет, оказывают существенное влияние на их демографическое поведение. Но это влияние не вечно.

Сложно прогнозировать, какими будут демографические установки сегодняшних молодых женщин в будущем. Снижение рождаемости в этих группах не означает, что дети не появятся в более старшем возрасте. Есть основания предполагать, что в настоящее время у них меняется лишь календарь рождений, соответственно нынешний спад вполне может быть компенсирован отложенными рождениями.

В истории Казахстана такое уже случалось. Например, в 1980-х годах рост числа студентов в нашей республике на 98,8% обеспечивался казахской молодёжью. В итоге к концу данного периода резко снизилось число рождений у женщин в возрасте до 20 лет. Городская среда и получение высшего образования быстро изменили их демографические установки. Но именно это поколение во многом обеспечило бум рождаемости в начале 2000-х годов и заложило основу становления многодетности.

— Насколько сильно городская среда способна вытеснить традиционные ценности, в том числе установку на многодетность?

— По нашему мнению, традиционные культурные ценности (во всяком случае, их демографическая составляющая) у городского населения находятся в «спящем» состоянии и способны реанимироваться при благоприятном стечении обстоятельств. Маловероятно, что городские стандарты так быстро нейтрализовали культурные нормы казахов, формировавшиеся веками. Не факт, что демографические установки городских казашек в перспективе будут детерминированы лишь социально-экономической реальностью, согласно которой рождение большого количества детей нецелесообразно. Они могут находиться и вне этой логики.

Вполне актуальным в этой связи является мнение, высказанное туркменским учёным Шохратом Кадыровым в конце ХХ века: «...многодетность утрачивает своё значение как функция, она сохраняется в виде этнического стереотипа самосознания личности... предписания, детерминировавшие многодетность в прошлом, могут потерять первоначальный вид, могут принимать иррациональное значение».

Трудно сказать, каков демографический потенциал «иррационального фактора» в казахстанском городском пространстве. Большое значение имеет то, что оно всё более явно формирует собственные, «рациональные» демографические тенденции. Заметное влияние на социокультурные и общественно-политические процессы в городе оказывают молодые люди, получившие образование в престижных вузах, в том числе и за пределами страны, строящие успешную карьеру. Но именно среди них многодетные семьи встречаются довольно часто.

— Почему?

— На наш взгляд, современная интеллигенция демонстрирует модернизационный эталон казахской семьи. Источник формирования этого эталона лежит в этнокультурной среде. Массовая и быстрая урбанизация казахов во многом размыла социокультурные границы, сформированные в аграрный период истории. Создаются новые – «демографические» – границы, позволяющие демонстрировать этническую суть в стандартизированном городском пространстве.

— Давайте резюмируем…

— В середине третьего десятилетия ХХI века большинство казахов являются жителями городов, все более явно воспроизводящими суверенную социокультурную динамику. Сформировалось поколение, представители которого появились на свет и социализировались уже в суверенном городе. Это первое городское статистически значимое поколение в истории казахов. Все предыдущие этапы были движением именно к этому состоянию – состоянию городской казахской нации.

Наследие всех этих этапов в большем или меньшем объёме сохранилось и присутствует в современном городском пространстве. И если не в таком далёком прошлом городская модернизационная и традиционная культуры были этнически дифференцированы и существовали изолированно, то сейчас весь спектр культурных ценностей представляют казахи. В результате становления этнической однородности городское пространство становится всё более полифоничным, и именно на этой основе формируется казахстанский вариант городской культуры, в том числе и её демографическая составляющая.

После этого дипломат добавил: «Мне представляется, что этому токсичному нарративу стоило бы противопоставить тезис о том, что в российско-казахстанских отношениях нет места какой-то односторонней зависимости. Это отношения всеобъемлющего стратегического партнёрства и союзничества, они взаимообогащающие и взаимовыгодные. Если можно употребить такой термин, то это «отношения конструктивной взаимной зависимости»».

Чуть раньше, в конце июля, Омск принял у себя ХХII Форум межрегионального сотрудничества России и Казахстана. Состоялась встреча глав государств, которые, конечно, обсудили вопросы сотрудничества между двумя соседними странами.

Владимир Путин говорил про «70 проектов в Казахстане, в реализации которых участвуют российские предприятия, общим объемом где-то на $30 млрд». По итогам 2025 года товарооборот между РФ и РК составил 27,4 млрд долларов США. Хотя этот показатель оказался на 2,7 процента ниже, чем в 2024-м, Россия сохранила статус одного из крупнейших торговых партнеров Казахстана.

При этом РФ поставляет в РК машины и оборудование, транспортные средства, нефтепродукты, продукцию химической промышленности, металлопрокат, древесину и изделия из нее, продовольственные товары, электротехническую продукцию. Казахстан же экспортирует в Россию нефть и нефтепродукты, природный газ, урановую продукцию, цветные металлы, ферросплавы, продукцию химической промышленности, зерновые культуры, продукты питания. И в этом симбиозе экономик прослеживается взаимодополняемость.

Одной из важных составляющих экономического взаимодействия является инвестиционное сотрудничество. Российские инвестиции в экономику Казахстана охватывают такие сектора, как добыча полезных ископаемых; нефтегазовая отрасль; банковская сфера; транспорт и логистика, машиностроение; металлургия; информационные технологии.

Помимо этого, РФ остаётся главным партнёром Казахстана в энергетике. Здесь следует упомянуть транзит казахстанской нефти через российскую трубопроводную систему; поставки нефтепродуктов; сотрудничество в газовой сфере; совместную разработку месторождений; взаимодействие в области атомной энергетики. В свою очередь, Казахстан использует российскую нефть для экспорта на другие рынки.

Основные показатели сотрудничества между нашими странами выглядят так:

По словам эксперта-международника Никиты Мендковича, российско-казахстанское сотрудничество в сфере экономики развивается довольно успешно:

«Есть очень важные высокотехнологичные проекты. Это, прежде всего, строительство АЭС близ озера Балхаш. Поскольку Россия является мировым лидером в атомной энергетике, решение доверить строительстао станции «Росатому» дает Казахстану хороший шанс. Кроме того, российские компании реализуют на территории РК различные проекты в сфере добычи и переработки полезных ископаемых, причем они предполагают использование самых современных технологий, что придаст дополнительное ускорение промышленному развитию республики».

Также можно вспомнить, что при участии российского бизнеса в Казахстане был запущен ряд промышленных предприятий: литейное производство в Костанае (в сотрудничестве с КАМАЗом); завод «Татнефти» в городе Сарань Карагандинской области, способный ежегодно выпускать до 3,5 миллиона шин; высокотехнологичные заводы по выпуску полиэтилена, бутадиена, минеральных удобрений при участии «Сибура», «Газпрома», «Лукойла», «ЕвроХима».

Экономические отношения РФ и РК остаются одним из наиболее устойчивых элементов региональной интеграции на евразийском пространстве. Несмотря на отдельные колебания объемов торговли, Россия сохраняет статус крупнейшего поставщика товаров в Казахстан и ведущего партнера страны в рамках ЕАЭС. Одновременно продолжается развитие промышленной кооперации, транспортной инфраструктуры, расширяется инвестиционное взаимодействие, реализуются энергетические проекты. В среднесрочной перспективе обе стороны ориентируются на дальнейшее увеличение взаимного товарооборота и углубление производственной интеграции.

Полина Беккер

На прошлой неделе вся «прогрессивная общественность» Казахстана бросилась клеймить 66-летнего мужчину из Туркестанской области. Тот, находясь на какой-то свадьбе, стал поучать собравшихся, как ее нужно проводить с точки зрения законов шариата, что дозволено, а что «харам», причем в резких выражениях. Правоохранительные органы быстро среагировали на этот медийный шторм: поместили мужчину в изолятор и возбудили в отношении него дело по 174-й статье УК РК, усмотрев в произнесенных им словах признаки разжигания религиозной и социальной розни. Но насколько оправданны и массовый хейт, и тем более уголовное преследование?

Заранее упреждаю обвинения в идеологической ангажированности: автор этих строк – убежденный атеист (даже не агностик, а именно атеист), выступающий против клерикализации общественной жизни, и последовательный приверженец либеральных ценностей: сторонник гендерного равенства, признания и уважения прав и свобод любых меньшинств, включая ЛГБТ. А значит, противник религиозного фундаментализма, проявлений архаики в самых разных ее формах. Но одно дело – категорическое несогласие с содержанием сказанного мужчиной на свадьбе, и совершенно другое – отношение к призывам «линчевать» его.

Больше всего массовую казахстанскую аудиторию возбудило использование им слова «ұрғашы». Многие расслышали в нем оскорбление в адрес прекрасной половины человечества. Между тем, для предыдущих поколений казахов оно не несло в себе негативной коннотации и применялось в значении не только «самка» (когда имелись в виду животные), но и «представительница женского пола» или «женщина». Примеры? Пожалуйста.

Вчера в стране отмечали День Абая. Он – «наше всё» в литературе, поэтому обратимся к его произведениям. Известное стихотворение «Сабырсыз, арсыз, еріншек…», в котором поэт осуждал нравы своих соплеменников, он закончил такой строфой:

Ел қыдырып ас ішіп,

Еркек арын сатады,

Бала-шаға, ұрғашы

Үйде жарап қатады.

Слово, задевшее за живое многих наших современников, означает в данном контексте «домочадцы-женщины» (мать, жена) – им, как и детям, по вине бессмысленно прожигающего жизнь главы семейства уготована незавидная участь, утверждал Абай. А в философской поэме «Масгут» он написал следующее:

Қызылды жесем, мені әйел сүйер,

Арамдыққа жүрмесем, не жан күйер?

Ұрғашы да көп жан ғой, досым болса,

Деп едім бір пайдасы маған тиер.

Никакого уничижительного смысла по отношению к женщине, которую Абай назвал и «әйел», и «ұрғашы», то есть в одном синонимическом ряду, в эти строки не заложено.

Или возьмите другого казахского поэта и мыслителя Машхура Жусипа, который жил во второй половине позапрошлого и в первой трети прошлого века. Ему, как пишет исследовательница Ляйла Ауесова, принадлежат такие слова:

«Дүниенің: еркек - бір қанаты, ұрғашы - бір қанаты. Екі қанатпен ұшқан құс қандай ұшқыр?! Мұсылман халқы ұрғашыны бүркеп, жасырып, кісіліктен қалдырғандықтан, сыңар қанат құс сықылды, дәнемеге жарамай қалғандығы - сол. Еуропа жұрттары әйел халқын еркекпен тең ұстады. Жынысы әйелге харрит, азаттық, ерік берді... Ғылым-білімді ұрғашыдан туған бала - туа әр нәрсені біліп, кісі болуға жарайды». («Вестник Казахского государственного женского педагогического университета», 2013 г., №2, стр.18).

Машхур Жусип, трижды применивший в небольшом фрагменте понятие «ұрғашы», уподобляет человечество птице, у которой два крыла – мужское и женское, и оба одинаково важны. А еще он сравнивает подчиненное положение женщины у мусульманских народов с ее ролью в Европе, где она имеет больше прав и свобод.

Процитированная выше фраза начинается со слов «еркек» и «ұрғашы». Еще недавно казахи включали их в один смысловой ряд. Но если первое по сей день считается вполне приемлемым для обозначения человека мужского пола (более того, восклицание «Нағыз еркек!» - «Настоящий мужчина!» является высшей похвалой), то во втором многие стали видеть что-то оскорбительное для женщин. Современные словари трактуют «еркек» одновременно и как «мужчина», и как «самец» (в случаях с животными), а слово «ұрғашы» - почти исключительно как «самка». Возможно, это одно из локальных проявлений трансформации языка (со временем он претерпевает изменения), а, возможно, так решили авторы словарей.

Но в любом случае представителям старшего поколения, тем более живущим на традиционалистском юге Казахстана, простительно не разбираться в этих нюансах и использовать в обыденной речи те выражения, которые они с детства привыкли считать вполне допустимыми. Поэтому обвинения в оскорблении женщин и тем более уголовное преследование за это выглядят надуманными. Ответ на вопрос, можно ли рассматривать слово, которое прозвучало из уст жителя Туркестанской области, как унижающее честь и достоинство представительниц женской половины человечества, должны дать лингвисты, а не правоохранительные органы и не толпа, призывающая «распять» этого, по ее мнению, проповедника мужского шовинизма.

И здесь мы переходим к его высказыванию относительно отдельной рассадки мужчин и женщин. Безусловно, публично указывать хозяевам свадьбы, что и как делать, неэтично. К сожалению, подобные ситуации, когда люди, возомнившие себя аксакалами и моральными авторитетами только по причине достижения определенного возраста, считают позволительным для себя вмешиваться в чужие дела, у нас встречаются сплошь и рядом. Но здесь хочется заострить внимание на другом моменте.

Судя по видео и по прозвучавшим словам об отсутствии на столах спиртного, это была халяльная свадьба. То есть она проводилась согласно нормам шариата, что в последнее время становится всё более популярным и в общем-то никем не осуждается. По аналогичным правилам организуются и поминальные мероприятия, а на них (и во время похоронного обряда жаназа, и во время аса) женщин отделяют от мужчин. Если на ас людей собирают в одном зале ресторана, то они садятся за отдельные мужские и женские столы – как пожилые, так и молодые. И никого из «прогрессивной казахстанской общественности» это не смущает. А призыв поступить таким же образом на халяльной свадьбе вдруг вызвал чрезвычайное возбуждение.

Теперь что касается музыки и музыкантов, которых седовласый мужчина назвал «глашатаями шайтана». Прав он или неправ относительно допустимости их присутствия на мероприятии, проводимом согласно нормам шариата, – это вопрос к теологам, толкователям священных книг и законов ислама. Но даже если он неправ и даже если от произнесенных им слов несет мракобесием, есть ли здесь основания для того, чтобы надевать на него наручники и привлекать к уголовной ответственности? Не уподобляются ли сторонники таких мер средневековым охотникам на ведьм?

Да, возможно, старик заслуживает порицания за то, что стал на виду у всех поучать организаторов свадьбы, навязывать свои представления о том, что правильно, а что неправильно. Хозяева мероприятия сами решают, как его проводить – со спиртным или без, с музыкой и танцами, даже не вполне пристойными, или в тишине, прерываемой лишь пожеланиями собравшихся и голосом тамады. А дело приглашенных – либо согласиться с таким «регламентом», либо, если он противоречит их жизненным установкам, просто не прийти. Таковы негласные правила, действующие в цивилизованных обществах. (Хотя кто-то может возразить: раз человеку предоставили слово, он был вправе сказать то, что думает, – в конце концов, это же был не приказ, а пожелание. Он даже оговорился: «может, вы согласитесь с моим мнением, а, может, нет»).

Но в данном случае вместо морального порицания мы увидели что-то вроде массовой истерии с громкими обвинениями, справедливость которых, мягко говоря, вызывает сомнения, а также с призывами пресечь, привлечь, наказать... Такое ощущение, что либо это произошло по чьей-то команде и было раскручено прикормленными блогерами, либо в очередной раз сработал «эффект толпы». Почему в очередной? Потому что подобные ситуации у нас возникают регулярно. Применительно к рассматриваемой теме можно вспомнить, например, какие информационные волны поднимались после заявления некой девушки о том, что «домбра – харам», после видеоролика, на котором бородатый парень призывал не праздновать Наурыз, поскольку он «немусульманский праздник», и т.д.

Кстати, этот самый «эффект толпы» ярко проявился и во время нашумевшего судебного процесса двухлетней давности над Куандыком Бишимбаевым. Подавляющему большинству казахстанцев умело внушили, что экс-министр, виновный в смерти гражданской жены, заслуживает наказания «выше верхнего предела», и в итоге оно без тени сомнения приняло, даже приветствовало вынесенный ему чрезмерно суровый приговор. Мало того, именно оно своими многочисленными постами и комментариями в соцсетях сформировало общественный запрос на сверхжесткий вердикт. Как справедливо отметил в своем комментарии нашему изданию Сергей Уткин, известный юрист и правозащитник, Бишимбаев «стал с позволения власти в какой-то степени сакральной жертвой, принесенной на алтарь обществу, жаждущему отмщения и расправы».

Противостоять наступлению мракобесия и архаики, преподносимых под соусом возрождения веры (которому, к слову, само же государство активно потворствовало на протяжении трех десятилетий), давать отпор тем, кто продвигает такие нарративы, отстаивать светские ценности, безусловно, надо. Но это должна быть грамотная и кропотливая работа – интеллектуальная, идеологическая, воспитательная, чему в Казахстане, как показывает многолетний опыт, так и не научились, да и не хотят особо учиться. Поэтому ее подменяют карательными мерами, маханием шашкой налево и направо в попытках изобразить непримиримую борьбу. А это путь тупиковый и, более того, чреватый усилением напряженности в религиозной сфере и в общественных отношениях в целом…

Бұл жолы 14 команда бақ сынап, ең мықты команданы анықтады. Қатысушылар өздерінің білім-білігін, тапқырлығын және командада жұмыс істеу қабілетін көрсетті. Ойын тартысты әрі эмоцияға толы болды. Жеңімпазды анықтау қиынға соқты. Ойын соңына дейін командалар бір-біріне дес бермеді.

Квиз қорытындысы бойынша бірінші орынды «Park City» командасы иеленді. Екінші орын «МЧ Бұқар жырау» командасына бұйырса, үшінші орынға «IQайла» командасы жайғасты.

Ойын басталар алдында «Әділет» партиясы Шығыс Қазақстан облыстық сайлауалды штабының төрағасы, Құрылтай депутаттығына кандидат Жанат Мекеева қатысушыларға сәттілік пен көтеріңкі көңіл-күй тіледі. Сондай-ақ ол «Әділет» партиясының 2026–2031 жылдарға арналған сайлауалды бағдарламасының негізгі басымдықтарына тоқталды.

Бағдарламаның негізгі бағыттарының бірі — адам әлеуетін дамыту. Партия қоғам өміріндегі мәдениеттің рөлін арттыруға, креативті индустрия мен шығармашылық бастамаларды қолдауға, сондай-ақ азаматтардың қабілеті мен идеяларын жүзеге асыруына жағдай жасауға ерекше мән береді.

«Мәдениет пен креативті индустрия— ұлттық бірегейлікті қалыптастырудың маңызды құрамдас бөлігі ғана емес, сонымен қатар өңірлердің экономикалық дамуына қосымша серпін бере алатын бағыттар. Сондықтан адами капиталды дамыту — біздің басты басымдықтарымыздың бірі» — деді Жанат Мекеева.

Кездесу соңында қатысушыларға 23 тамызда өтетін сайлаудың ел болашағы үшін қаншалықты маңызды екендігі айтылды. Сонымен қатар әр азаматты сол күні сайлау учаскесіне барып, азаматтық ұстанымдарын білдіруге шақырды.

Дайындаған:

«Әділет» партиясының баспасөз қызметі.

«Әділет» партиясы» ҚБ сайлау қорының қаражаты есебінен төленді.

Тапсырыс беруші: Н.Т. Мыңжасаров.

Изготовлено:

Пресс-служба партии «Әділет».

Оплачено из средств избирательного фонда ОО «Партия «Әділет».

Заказчик: Минжасаров Н.Т.

— Еркин Амангельдинович, как вы считаете, действительно ли даже единичный резонансный конфликт с иностранцами способен повлиять на имидж туристического направления?

— Вполне может. В эпоху социальных сетей любая подобная ситуация, будь то культурный шок, невежество, грубость или некачественный сервис, способна очень быстро стать вирусной. Есть немало примеров, когда это наносило ущерб репутации и экономике конкретного предприятия, отдельной территории или даже всей страны. Особенно если речь идет о вопиющем случае, который сопряжен с грубым нарушением общепринятых этических норм и вызывает широкий общественный резонанс.

При этом нередко в ход идут политические манипуляции. Негативная история получает излишний хайп в той стране, откуда приехал пострадавший. Либо распространяется в мигрантских чатах и сообществах, участники которых особенно чувствительно к таким вещам. Вокруг темы «наших обидели» формируются локальные информационные пузыри - люди не слышат другую сторону, не хотят критически оценивать ситуацию.

Но когда очевидно, что туристы сами спровоцировали конфликт – к примеру, были нетрезвы, нарушали местные культурные нормы, приставали к окружающим, то негатив далеко не всегда переносится на принимающую сторону. Всем ясно, что ответная реакция на неподобающее поведение была обоснованной. Даже наоборот – отправляющая сторона порицает виновника: мол, так вести себя нельзя, стыдно.

Поэтому я бы не стал утверждать, что подобные инциденты сами по себе становятся серьезной проблемой для туристического направления. Они могут приобрести такой масштаб лишь в том случае, если их целенаправленно раздувают, в том числе по политическим причинам. И, увы, в этом часто участвуют медиа, которые акцентируют внимание на «жареных» фактах, из-за чего отдельный случай может восприниматься как характерное явление.

— Способна ли напряженная атмосфера в казахстанском сегменте соцсетей сформировать у иностранцев ощущение, что посещение нашей страны сопряжено с определенными рисками? В частности, у граждан России и Китая (лидеров по числу туристов в РК), которые здесь вполне могут столкнуться с антироссийскими и антикитайскими настроениями...

— На самом деле представление о Казахстане у иностранцев чаще формируется на основе отзывов тех, кто уже успел здесь побывать, в особенности друзей, коллег, родственников. Мало кто станет подолгу отслеживать соцсети, чтобы понять, какие в стране условия и обстановка.

Определенные опасения, конечно, есть, но они связаны не с межнациональными отношениями, а прежде всего с языковым фактором. К примеру, европейские туристы чаще всего переживают из-за того, что не смогут объясниться по-английски. И действительно, уровень владения English в нашей стране остается невысоким, за исключением крупных городов, да и там далеко не везде можно получить англоязычный сервис.

Естественно, у граждан постсоветских республик такой проблемы нет. Они вообще комфортно себя здесь чувствуют в отсутствие языкового барьера и с учетом схожести культур. Судя по тем материалам, которые я регулярно мониторю, реальность превосходит их ожидания. К примеру, россияне, которые стали чаще приезжать сюда после событий февраля 2022 года, боялись, что им будет сложно находиться в преимущественно казахскоязычной среде, особенно на юге страны. Но после посещения они признавались, что эти страхи были преувеличенными. В северных регионах они ощущают себя вовсе как дома, разве что другая валюта и другой флаг.

В целом не думаю, что среди иностранцев бытует мнение о Казахстане как о стране, где негативно относятся к представителям определенных национальностей. Общее впечатление о нас – это доброжелательность и гостеприимство. Разумеется, при условии, что приезжие сами не провоцируют конфликты и с уважением относятся к местным традициям. Впрочем, это универсальное правило действует практически в любой стране. Отправляясь за границу, человек должен заранее ознакомиться с культурными особенностями и соблюдать принятые там нормы. Где-то это не просто рекомендация, а требование закона. К примеру, в мусульманских государствах все женщины без исключения должны покрывать голову и тело при посторонних мужчинах.

Проблема, скорее, в другом - о Казахстане в мире пока просто недостаточно знают. Жители удаленных регионов зачастую вообще не имеют о нем никакого представления. Максимум – перед поездкой посмотрят несколько видеороликов или почитают отзывы. И это, конечно, результат слабого туристического маркетинга, особенно в англоязычном пространстве, что вынуждает туристов самим додумывать, какой может быть наша страна...

— А кто и как должен заниматься туристическим маркетингом – продвижением имиджа страны за рубежом?

— Это комплексная работа, в которой должен участвовать целый ряд государственных органов – прежде всего, управления внутренней политики. Людей важно адаптировать к тому, что в страну будет приезжать все больше туристов с иной внешностью, разными культурными и религиозными традициями. Особенно это актуально для сельской местности вокруг древних городов и природных парков. Там население достаточно однородно и нередко воспринимает иностранцев настороженно.

Совсем иное к ним отношение в крупных городах, принимающих большое количество приезжих. Жители мегаполисов более универсальны и открыты. Ведь чем чаще люди взаимодействуют с представителями разных культур, тем ниже уровень конфликтности и ксенофобии.

Понятно, что в одночасье рассеять фобии относительно тех же китайцев, годами вбивавшиеся в общественное сознание, не получится. Многие наши граждане всерьез думают, что Китай отправляет сюда своих людей небольшими партиями для того, чтобы в итоге заполонить и захватить страну. Тут, конечно, требуется серьезная и длительная информационно-разъяснительная кампания.

Впрочем, эти фобии характерны не только для Казахстана. Во многих небольших странах опасаются наплыва туристов из крупных государств. Такие настроения можно, к примеру, встретить в Юго-Восточной Азии, где часть местных сообществ рассматривает большой поток китайцев как потенциальную угрозу, связанную с утратой собственной культурной идентичности или появления зависимости от КНР.

Похожая ситуация наблюдается даже в некоторых странах Восточной Европы. С одной стороны, туристические деньги необходимы экономике, а с другой – когда приезжих становится слишком много, возникают страхи, что привычный уклад жизни и культурный код будут постепенно размываться.

Особенно активно этому сопротивляется старшее поколение, которое ратует за самобытность, а также те группы населения, которые практически не получают доходов от туризма. Они не видят для себя экономической выгоды, зато ощущают дополнительную нагрузку на инфраструктуру и привычную среду.

— Какие еще риски может таить в себе туризм в отсутствие правильной стратегии?

— В мировой практике еще случается перегрев туристических территорий. Когда гостей становится слишком много, жизнь в популярных местах заметно дорожает. Для туристов стоимость проживания в 100 долларов за сутки может быть вполне приемлемой, а для местных жителей – уже серьезной финансовой нагрузкой.

Уточню, что доля туризма в экономике даже популярных направлений обычно составляет около 10–20%, максимум – 25%, как, например, в Грузии. Но далеко не все жители, как я уже говорил, на них зарабатывают. Поэтому у многих возникает ощущение, что «приезжие богатые ребята все наше захватили». Отсюда и социальное напряжение. Хотя, по сути, проблема заключается в высокой концентрации доходов от туризма, их неравномерном распределении. Тут многое зависит от модели экономики конкретной страны.

Кроме того, существует проблема так называемой утечки инвестиций (investment leakage), когда туристическая инфраструктура, гостиницы и другие активы действительно принадлежат преимущественно иностранным компаниям. Подобная ситуация характерна, скажем, для Мальдив и ряда островных государств Карибского бассейна. Основную прибыль от туризма получают внешние инвесторы, тогда как местному населению достаются крохи.

Вот почему чрезмерная зависимость от туристов тоже несет определенные риски. В том числе приводит к утрате культурной идентичности и унификации среды, когда свое и чужое смешиваются в общий поток.

— А что насчет политических рисков? Возможно, пока они не грозят Казахстану, поскольку наша страна только встает на туристические рельсы, но полезно было бы знать о них на будущее…

— Да, туризм нередко становится заложником или инструментом политического влияния. Достаточно вспомнить Египет, Турцию или Грузию, где туристические потоки неоднократно зависели от политической конъюнктуры.

Если экономика одного государства в значительной степени зависит от туристов из другого, то последнее получает возможность использовать этот фактор как инструмент давления. Например, рекомендовать своим гражданам воздержаться от поездок в эту страну или даже ввести на них ограничения. А поскольку турпоток – это валютные поступления, то подобные решения оказываются весьма чувствительными для принимающей стороны. К примеру, подобное уже не раз происходило со странами, зависимыми от российских туристов.

Именно поэтому многие государства стремятся диверсифицировать въездной туризм, чтобы не зависеть от одного рынка. Когда туристы приезжают из трех, пяти или большего числа стран, такая модель оказывается гораздо более устойчивой.

Но ее сложнее внедрить тем государствам, которые зависят от большого соседа. Политизация туризма в таких случаях почти неизбежна. Особенно если у них мало других источников доходов, что типично, прежде всего, для небольших островных государств, где экономика критически (до 80%) привязана к туристической отрасли. С одной стороны, последняя приносит значительные доходы, с другой – любое потрясение, будь то политический кризис, стихийное бедствие или пандемия, может мгновенно остановить поток туристов. А это уже вопрос экономической безопасности.

— Ваши рекомендации: в чем залог эффективной туристической политики?

— Рекомендации достаточно просты: как и в финансах, не стоит складывать все яйца в одну корзину. Необходимы альтернативные сценарии на случай кризисных ситуаций.

Если по каким-либо причинам (из-за рисков безопасности, к примеру, в случае чрезвычайных обстоятельств) туристический поток на одном направлении резко прекращается, то должны быть иные дестинации и способы доставки туристов. Это могут быть наземные транспортные коридоры, железнодорожное сообщение, мультимодальные перевозки, позволяющие при необходимости заменить один маршрут другим. То же самое касается и вероятных топливных кризисов, когда важно иметь возможность добраться до места назначения не только авиатранспортом.

В Казахстане мы сейчас наблюдаем естественный рост туристического потока, который обусловлен в том числе внешними факторами. Но даже его мы не можем «оседлать», не говоря уже о том, чтобы сделать туризм действительно значимой отраслью экономики. Наша модель остается преимущественно сырьевой. И когда работа того же КТК приостанавливается, то это негативно влияет не только на нефтяную отрасль, но и на логистическую и транспортную инфраструктуру, от которой напрямую зависит туристическая сфера. К этому добавляются и коммуникационные риски, которые тоже могут оттолкнуть туристов.

Поэтому необходим комплексный план действий, в который входят экономический, внутри адаптационный и внешне коммуникационный планы, а также стратегия позиционирования страны. Пока такого системного подхода у нас нет – мы в основном действуем реактивно.

Казалось бы, Казахстан активно устанавливает дипломатические связи: проходят встречи президентов, принимаются решения по совместному развитию логистики и инфраструктурных проектов. Но туристическая составляющая в этой повестке практически не просматривается. Допустим, сейчас государство намеревается развивать крупные агломерации, но опять-таки в отрыве от туризма. Хотя та же Астана могла бы стать своеобразным «Дубаем для Сибири», то есть привлекательным направлением для жителей соседних российских регионов.

Все-таки туризм начинается с соседей. Отношения между Казахстаном и Россией вполне могли бы развиваться примерно так же, как между США и Канадой или США и Мексикой, где ежегодно границу пересекают десятки миллионов человек. Это нормальная практика. То же самое касается стран Центральной Азии. Мы говорим о дружбе, братстве, но взаимный туристический обмен оставляет желать лучшего. Основную часть трансграничного движения составляет трудовая миграция - порядка двух-трех, максимум четырех миллионов поездок.

— Давайте резюмируем.

— Ключевой вывод: в Казахстане туристическая индустрия все еще не воспринимается всерьез. Ее доля в экономике составляет всего несколько процентов, поэтому она не рассматривается как полноценный источник обеспечения занятости населения и инструмент перераспределения доходов.

Между тем, во всем мире туризм является мощным экономическим драйвером. Ради него даже некоторые консервативные арабские страны адаптируются под предпочтения иностранцев. Например, разрешают им употреблять алкоголь на территории отелей, несмотря на строгие религиозные традиции. Или посмотрите на ту же Грузию, которая в связи с экономической необходимостью закрывает глаза на политические разногласия с Россией и призывы общественности запретить ее гражданам въезд в страну.

Иначе говоря, нужно искать баланс между сохранением собственных традиций и интересами туристической отрасли. Если приезжают люди с другим образом жизни, культурой и привычками, то это становится определенным вызовом, на который страна должна учиться реагировать, если она стремится к экономическому благополучию.

«В этой связи выражаю позицию партии «Әділет»: Казахстан - светское государство, - сказал Айбек Дадебай. - Мы приняли новую Конституцию. Отныне её должны защищать и уважать как государство, так и общество. В нашей новой Конституции чётко закреплён принцип «Закон и порядок». Никакая религиозная догма не может стоять выше Конституции и законодательства нашей страны. Мы не допустим навязывания обществу архаичных и радикальных толкований, которые ведут к дискриминации, расколу общества и отравлению сознания молодёжи».

Председатель партии также добавил: «Государство должно последовательно защищать традиционные семейные ценности, достоинство женщин и свободу культуры. Это в равной мере относится как к реальной жизни, так и к постам в интернете. Никто не имеет права нарушать требования новой Конституции. Любые действия, направленные на нарушение конституционных норм и общественного порядка, должны немедленно получать соответствующую правовую оценку. Принцип «Закон и порядок» должен соблюдаться всеми без исключения и неукоснительно».

Изготовлено: пресс-служба партии «Әділет».

Оплачено из средств избирательного фонда ОО «Партия «Әділет».

Заказчик: Минжасаров Н.Т.

Но начнем с избирателей. Сегодня в стране насчитывается 12,4 миллиона граждан, имеющих право голоса. Из них в городах республиканского значения, которых у нас три, проживают около трех миллионов, или менее четверти от общей численности электората. А среди тех, кто придет к урнам, эта доля наверняка будет существенно ниже: такой прогноз подтверждается статистикой предыдущих аналогичных кампаний.

Вспомните выборы 2023-го, по результатам которых был сформирован последний созыв Мажилиса. Если в подавляющем большинстве областей, то есть, условно говоря, в провинции, явка избирателей составила от 55 до 65 процентов, то в Астане – 42,2, в Шымкенте – 45,0, а в Алматы, самом крупном мегаполисе страны, – всего-навсего 23,9. В сумме они дали 907,3 тысячи проголосовавших, или лишь 13,9 процента от общего числа граждан республики, получивших и заполнивших бюллетени.

Есть веские основания предполагать, что 23 августа, когда состоятся выборы в Курултай, явка в обеих столицах окажется даже ниже, чем три года назад. Ведь тогда интерес хоть как-то подогревался участием кандидатов-одномандатников, конкуренция среди которых была особенно высокой как раз таки в Астане и Алматы: на каждое место претендовали от 33-х до 42-х кандидатов. Плюс, что особенно важно, среди них были общественные деятели, позиционировавшие себя как оппонентов действующей власти (другой вопрос, насколько это соответствовало действительности) и имевшие реальные шансы выиграть у ставленников последней. Тогда как в областях, за очень редким исключением, такого соперничества не наблюдалось.

А теперь одномандатных округов не будет, интрига исчезла, соответственно следует ожидать еще большего падения интереса к выборам в столицах. К тому же голосование состоится в период отпусков, с одной стороны, и родительских хлопот, вызванных необходимостью подготовиться к началу нового учебного года, с другой… Так что будет неудивительно, если крупнейшие города страны установят исторический антирекорд в плане реальной явки избирателей.

Словом, выбирать будущих депутатов предстоит преимущественно жителям провинции. Но голосовать им придется в основном за тех, кто обитает в Астане и Алматы. Если проанализировать партийные списки, то выяснится, что из включенных в них 545 человек 302, или 55,4 процента, прописаны и постоянно живут в двух столицах (в это число не включены трое из Косшы, находящегося в непосредственной близости от Астаны). А с учетом Шымкента доля городов республиканского значения увеличится почти до 60 процентов. У трех партий она еще выше: у «Республики» и «Байтака» – две трети, у НПК – и вовсе три четверти (75 процентов).

При этом лишь 7 областей из 17 представлены во всех партийных списках, хотя последние выглядят весьма внушительно с точки зрения количества внесенных в них фамилий: ОСДП выдвинула в общей сложности 33-х кандидатов, «Байтак» – 47, все остальные – от 63-х и больше. Например, такая немаленькая область, как Восточно-Казахстанская (там проживают 3,4 процента населения РК и формируется до 4-х процентов от ВВП страны), довольствовалась лишь восемью выдвиженцами, половина которых приходится на «Адилет». Остальные шесть партий сообща включили в списки всего-то четверых претендентов от ВКО.

Еще можно как-то объяснить значительную долю столичных жителей в лонг-листе «Адилета», которому прочат большинство мест в будущем Курултае: эта партия олицетворяет собой политическую власть – ту самую, что сосредоточена, главным образом, в Астане. Но почему так много выдвиженцев из Астаны и Алматы, например, в списке НПК? В частности, среди них есть аж пять артистов и артисток (одна из них недавно подверглась нещадному хейту за слова о том, что воспитание не позволяет ей спорить с мужчинами и соответственно участвовать в предвыборных дебатах) – при том, что не представлены четыре области.

Из 69 кандидатов, предложенных партией «Ауыл», которая позиционирует себя как защитницу интересов, прежде всего, сельчан, 39 проживают в городах республиканского значения. А вот от Туркестанской области, самой многочисленной в стране с точки зрения именно сельского населения, не выдвинут ни один. В списке, с которым идет на выборы экологическая партия «Байтак», нет никого из Абайской области с ее бывшим ядерным полигоном и из Мангистауской, где тоже остро стоят вопросы, связанные с охраной окружающей среды (они вызваны, прежде всего, обмелением Каспия и активной добычей нефти). В то же время Астану и Алматы представляют 26 «зеленых» кандидатов из 47...

Да, формирование предвыборных списков – прерогатива самих партий и их кураторов из органов власти. Да, при распределении мандатов после финиша избирательной кампании соотношение между тем, что получат столицы, с одной стороны, и остальные регионы, с другой, может быть иным. Впрочем, далеко не факт, что оно изменится в пользу последних – вполне возможно, что случится обратное. Ведь понятно, что только одному из политических объединений (наверное, не надо уточнять, какому именно) достанется такое количество мест, при котором возможно выделение определенных квот областям. А всем остальным, чьим пределом мечтаний являются, максимум, по 10-15 мандатов, будет явно не до этого - им бы провести в Курултай своих фаворитов, которые почти сплошь столичные.

Как бы то ни было, думается, провинция вправе была претендовать на большее представительство в списках. Ведь в этом случае ее жители, составляющие подавляющее большинство казахстанского электората, получили бы надежду на то, что в парламент придут в том числе люди, которые хорошо знают специфику регионов, проблемы населения на местах. А у тамошних политиков и общественных деятелей появился бы шанс стать выразителями интересов и чаяний своих земляков.

Кто-то может возразить: мол, многие столичные выдвиженцы являются выходцами из провинции, сохранили с ней связи. Но одно дело – узнавать о положении дел в регионах, находясь далеко от них или наведываясь в родные места лишь от случая к случаю, и совершенно другое – постоянно жить там, каждодневно видеть и ощущать местные проблемы, проникаться настроениями людей.

А с утверждением, что политики, высокопоставленные чиновники, общественные деятели (в основном именно из них формируется депутатский корпус), живущие в столицах, известны в масштабах всей страны куда больше, чем их коллеги в регионах, можно согласиться лишь отчасти. Например, попросите среднестатистического казахстанца назвать поименно хотя бы с десяток парламентариев последнего созыва – вряд ли он справится с этой задачей. Плюс ко всему партии, включая главную провластную, значительно обновили свои предвыборные списки: они, можно сказать, на 90 процентов состоят из фамилий, мало что говорящих подавляющему большинству избирателей.

В ходе обсуждения проекта новой Конституции и реформы законодательного органа некоторые эксперты, не ангажированные властью, высказывали озабоченность по поводу вероятного снижения уровня представительства регионов в парламенте (в связи с упразднением верхней палаты, формировавшейся, главным образом, на основе региональных квот, и полным отказом от мажоритарной системы). Судя по партийным спискам, в их словах был резон.

Впрочем, дождемся итогов выборов и последующего распределения депутатских мест – тогда и можно будет делать окончательные выводы…

Разное отношение

Как ни странно, эта тема у нас практически не освещается, зато создание разнообразного контента о тесной преемственной связи между ныне существующим государством и Золотой Ордой многовековой давности в последнее время поставлено на поток. Интересно, какое отражение она (тема) найдет – если найдет – в новом академическом семитомнике истории страны, который недавно получил окончательное одобрение властей и будет издан в конце нынешнего года, к 35-летию независимости РК?

В современных публикациях, посвященных советскому прошлому Казахстана, и в школьных учебниках лишь констатируется тот факт, что в 1936-м, когда принималась новая – так называемая сталинская – Конституция, наша республика была повышена в статусе до союзной. Ответов на вопросы, почему этого не произошло раньше, в середине 1920-х, что побудило Москву пойти на такой шаг спустя более чем десять лет, кто его инициировал и т.д., вы в них не найдете. К их поиску призывал в том числе Олжас Сулейменов, писавший одиннадцать лет назад в «Казахстанской правде»: «Ученые просто обязаны исследовать этот важнейший эпизод нашей новейшей истории».

Следует напомнить, что в результате национально-территориального размежевания Средней Азии в конце 1924-го были образованы две новые союзные республики – Узбекская и Туркменская, а через пять лет из состава первой выделилась Таджикская. Тогда как Казахстан продолжал оставаться частью Российской Федерации. Хотя к тому времени он уже успел наработать определенный стаж пребывания в качестве автономной советской республики – в отличие от соседей: таких государственных образований, как Узбекская и Туркменская АССР, история не зафиксировала. Правда, применительно к ним было взято в учет другое обстоятельство: на их территориях до 1917-го существовали формально независимые Бухарский эмират и Хивинское ханство – они находились под российским протекторатом, но обладали самостоятельностью во внутренних делах.

Что касается трех основных требований (критериев), которые предъявлялись к «претендентам» на включение в число главных и полноправных субъектов Союза, то в 1920-х Казахстан удовлетворял им не в меньшей степени, чем Узбекистан и Туркменистан, не говоря уже про Таджикистан. Этими критериями Кремль руководствовался уже тогда, а в ноябре 1936-го Сталин, выступая на чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов, публично перечислил их ("Доклад о проекте Конституции Союза ССР", Москва, 1937 г., стр. 38-40).

По его словам, во-первых, такая республика должна быть окраинной, то есть граничить с каким-нибудь иностранным государством, чтобы иметь возможность «логически и фактически поставить вопрос о выходе из СССР». Он привел в пример Башкирскую и Татарскую АССР: «Допустим, что эти автономные республики перевели в разряд союзных. Могли бы они поставить вопрос логически и фактически о своем выходе из Союза? Нет, не могли бы. Почему? Потому, что они со всех сторон окружены советскими республиками и областями, и им, собственно говоря, некуда выходить из состава СССР».

Во-вторых, продолжал Сталин, необходимо, чтобы «национальность, давшая советской республике свое имя, представляла в ней более или менее компактное большинство». В-третьих, такая республика должна иметь население хотя бы в миллион человек: «Почему? Потому, что было бы неправильным предположить, что маленькая советская республика, имеющая минимальное количество населения и незначительную армию, могла рассчитывать на независимое государственное существование. Едва ли можно сомневаться, что империалистические хищники живо прибрали бы ее к рукам».

К слову, в Таджикской АССР в 1926-м, когда прошла первая всесоюзная перепись, насчитали 827 тысяч человек. Недостающее до миллиона количество набрали за счет присоединения Ходжентского округа Узбекистана с 206-тысячным населением (119 тысяч таджиков, около 80 тысяч узбеков и немного представителей других этносов) – так было устранено последнее препятствие на пути превращения автономной республики в союзную.

Потерянное большинство

Еще раз повторим: в середине 1920-х Казахстан отвечал всем трем критериям. Он на протяжении чуть ли не двух тысяч километров граничил с Китаем, общая численность его населения превышала 6,5 миллиона человек, из которых более чем 3,7 миллиона, или около 57 процентов, составляли представители титульного этноса – таковы данные первой всесоюзной переписи. Кроме того, республика располагала значительной территорией (даже большей, чем сегодня), в ее состав входила Каракалпакская автономная область. Однако повышения в ранге она тогда так и не получила.

Через десять лет, к середине 1930-х, Казахская АССР перестала соответствовать одному из критериев – тому, что связан с национальным составом населения: титульный этнос лишился численного большинства в республике. Вследствие катастрофически высокой смертности от массового голода, а также вызванных им же откочевок в Россию, Узбекистан, Китай и т.д. казахов на своей земле осталось менее чем 2,2 миллиона (еще около семисот тысяч проживали в других субъектах СССР), а их доля упала до 42,5 процента.

Такие цифры были получены по итогам второй всесоюзной переписи, состоявшейся в январе 1937-го (Жиромская В.Б., Поляков Ю.А. «Всесоюзная перепись населения 1937 года. Общие итоги», 2007 г., стр. 109). Недовольный ее результатами Кремль засекретил их более чем на полвека и распорядился провести новую, которая была организована в начале 1939-го. Теперь казахов насчитали чуть больше – 2 миллиона 328 тысяч, однако их доля в общем составе населения оказалась ниже – всего-то 37,8 процента. (Кстати, до конца 1980-х, то есть до момента распада Союза, она так и не достигла хотя бы 40 процентов). Самой многочисленной этнической группой стали русские – 2 миллиона 459 тысяч.

Тем не менее, в тексте новой Конституции СССР, принятой в декабре 1936-го, незадолго до второй, «репрессированной», переписи, наша республика фигурировала в качестве уже не автономной, а союзной. В Москве не знали о реальных человеческих потерях из-за голода и потому продолжали считать, что казахи составляют большинство жителей Казахстана? Или же знали (либо догадывались), но закрыли глаза на данное обстоятельство? Ответа на этот вопрос мы, наверное, никогда не получим. Что касается Киргизии, которую тоже повысили в статусе, то численность ее населения в межпереписной период достигла, а потом превысила миллион человек при доле собственно киргизов в 53,3 процента – их было в два с половиной раза больше, чем, например, русских.

Итак, почему в 1920-х наша республика, имея все основания для того, чтобы быть преобразованной в союзную, осталась автономной в составе РСФСР, а в 1936-м, перестав удовлетворять одному из трех обязательных требований, совершила по воле Москвы этот качественный переход? Тот самый переход, который сыграл впоследствии судьбоносную роль в истории Казахстана. К сожалению, данная тема слабо изучена, и можно предложить разные гипотезы.

Наиболее вероятной выглядит такая. Первый этап существования Казахской АССР – до размежевания в Средней Азии – мог натолкнуть обитателей Кремля на вывод, что ее национальная политическая элита не соответствует тем задачам, которые предстояло решать в рамках союзной республики (как и само казахское общество – на тот момент в основном кочевое, а значит, по мнению Москвы, еще более отсталое в сравнении с оседлыми народами соседних регионов, а также раздробленное и разбросанное по огромной территории). Известно, что эта самая элита была расколота на разные противоборствовавшие друг другу группы, причем речь шла не только об идеологических разногласиях, но и о межродовых, межклановых.

После присоединения в конце 1924-го к Казахской АССР двух крупных областей северного Туркестана и включения представителей последнего (Султанбек Ходжанов и другие) в руководство республики межгрупповая борьба стала еще более ожесточенной. Если бы она ограничивалась пределами Казахстана, то это было бы полбеды. Но ведь ее участники активно апеллировали к Москве, тем самым вынося сор из избы и создавая в центре соответствующее – негативное – мнение о себе.

Что говорят историки…

Ушедший недавно из жизни известный историк и философ Сейткасым Ауельбеков писал в одной из статей: «С 1993-го по 1997-й годы с перерывами я работал в бывшем партийном архиве ЦК КПСС (ныне ЦХСД), в бывшем архиве Октябрьской революции (ныне ГАРФ) в Москве. Собрал неплохой материал по отечественной истории 20-х годов прошлого века. Из множества извлеченных документов я хотел бы обратить внимание на письменные доносы друг на друга казахских партийных и советских работников. Они содержали такие обвинения, что только чудо могло спасти этих людей от расстрела… Аналогичных писем таджикских, туркменских, узбекских партийных и советских работников в архивах я не обнаружил».

Кроме того, несмотря на отстранение ведущих фигур движения «Алаш» от политической деятельности, они продолжали влиять на процессы, происходившие в Казахстане, и прямо или косвенно участвовать во внутриэлитной борьбе. В частности, в орбите их влияния, как считали руководители-большевики, находилась одна из самых активных группировок во главе со Смагулом Садвакасовым. Этот очень молодой, но амбициозный политик в 20 лет (в 1920 году) стал членом Компартии, в 21 – секретарем КазЦИК, в 23 – зятем лидера «Алаш-Орды» Алихана Бокейханова, а в 25 – народным комиссаром. В близости к «Алашу», который тогда называли не иначе чем буржуазно-националистическим, обвинялись и представители ряда других группировок.

Тема их противостояния подробно раскрыта в книге «Советский проект в Казахстане: власть и этничность. 1920-1930-е гг.», увидевшей свет семь лет назад. Ее автор – доктор исторических наук Дина Аманжолова, одна из самых авторитетных исследовательниц событий и процессов того времени, которую трудно заподозрить в ангажированности. Вот отдельные цитаты из книги (глава «Заключение», стр. 410-411):

«Ходжанов и Садвакасов были наиболее активными возмутителями спокойствия и чаще других оказывались на приеме у Сталина»; «Между тем, Сталину в общении с особенно деятельными «группировщиками», вероятно, удавалось составить более ясное представление о качестве национальной элиты»; «Это, видимо, в немалой степени повлияло на «образ» национального (казахского – прим. ред.) «истеблишмента», и его репрезентация для центра представала совсем не безупречной»; «Бесконечные взаимные обвинения, жалобы и доносы друг на друга… сформировали в Москве стойкое убеждение в необходимости «европейского» лидера с опытом «твердокаменного» большевика, коим стал Ф.Голощекин».

Еще один примечательный факт. В 1920-х годах немало представителей казахской партийно-советской элиты было направлено в Москву для работы в центральных органах и различных учреждениях, для прохождения учебы. Назовем только самых известных: Турар Рыскулов, Султанбек Ходжанов, Смагул Садвакасов, Сейткали Мендешев, Мухамедхафи Мурзагалиев (первый казах во главе коммунистов нашей республики, а затем Совнаркома), Назир Торекулов, Санжар Асфендияров… Некоторые исследователи считают, что большинство их удалили из республики в том числе для снижения накала межгруппового противостояния, сильно мешавшего партийной и советской работе, тормозившего проведение социалистической модернизации. Других «смутьянов» отправили на малозначимые должности.

Зло и благо

И что в итоге? Снова цитата из книги Дины Аманжоловой: «Практически вся партийно-советская элита Казахской АССР, участвовавшая в нациестроительстве с 1920 года, была заменена новым корпусом целенаправленно и системно подготовленных кадров. Эти события совпали с возвышением Казахстана до уровня союзной республики». Добавим от себя: а, может, не только совпали, но и стали одной из причин, предпосылок этого самого возвышения? Может, именно кардинальное обновление национальной политической элиты дало Кремлю основания считать, что теперь Казахстан заслуживает более высокого статуса (здесь также следует добавить, что за период с 1925-го по 1936-й доля казахов-коммунистов в партийной организации края возросла с 29,2 до 48,8 процента, они стали в ней самой большой этнической группой, а доля неграмотных среди них снизилась с 38 до 5 процентов).

Если эта версия верна, то получается, что устранение из органов управления наиболее амбициозных фигур, многие из которых сегодня рассматриваются как цвет казахской нации, очищение институтов власти от влияния деятелей «Алаша» с одновременным сломом традиционного образа жизни населения (смена кочевого уклада на оседлый, коллективизация, ликвидация феодально-родоплеменных отношений и баев как класса) стали факторами, способствовавшими превращению республики из автономной в союзную.

Это в свою очередь создало юридические предпосылки для провозглашения спустя 55 лет, в момент распада СССР, независимости, утраченной в 18-19 веках в результате присоединения казахских жузов к Российской империи и упразднения их ханств.

Таким образом, формальная государственность, полученная в рамках Союза, спустя десятилетия превратилась в самую что ни на есть реальную. То есть процессы, которые происходили в 1920-х – 1930-х годах и которые сегодня в нашей стране принято оценивать как безусловное зло, учиненное казахскому народу, в исторической перспективе обернулись для него огромным благом. Это еще один аргумент в пользу необходимости избавляться от ставшего сейчас привычным черно-белого восприятия нашего недавнего прошлого.

Кстати, при подготовке и обсуждении проекта Конституции 1936-го звучали призывы убрать из него положение о праве союзных республик на свободный выход из СССР. Казалось бы, Сталин, который в начале 1920-х, возражая Ленину, призывал ограничиться предоставлением им статуса автономий в составе РСФСР, то есть выступал против их широкой политической субъектности, теперь должен был воспользоваться ситуацией и сделать всё, чтобы поставить эту норму «на утрату». А его слово было решающим – ведь к тому времени он имел практически абсолютную власть в стране. Однако в уже упомянутом докладе о проекте нового Основного закона Сталин заявил (стр. 38):

«Исключить из Конституции статью о праве свободного выхода из СССР – значит нарушить добровольный характер этого союза… Говорят, что в СССР нет ни одной республики, которая хотела бы выйти из состава СССР, что ввиду этого статья 17-я не имеет практического значения… Но из этого вовсе не следует, что мы не должны зафиксировать в Конституции право союзных республик на свободный выход из СССР. В СССР нет также такой союзной республики, которая хотела бы подавить другую союзную республику. Но из этого вовсе не следует, что из Конституции СССР должна быть исключена статья, трактующая о равенстве прав союзных республик».

Да, большевистский режим и его вожди ответственны за многие беды, которые пришлось пережить в том числе казахскому народу. Но отрицать тот факт, что они, пусть и не желая того, заложили основу будущей (для нас нынешней) казахской государственности, значило бы погрешить против истины. А вот если бы к власти в Российской империи, допустим, пришли те, кто влился в ряды «белого» движения c его лозунгом "Россия единая и неделимая" и на чью сторону встал «Алаш», получили ли бы мы хотя бы автономию? Большой вопрос…

В этой связи напрашивается вопрос: действительно ли все идет по плану? И если да, то какие задачи уже решаются сегодня и какие вызовы могут возникнуть в дальнейшем? Рассказать об этом мы попросили председателя Казахстанской ассоциации энергоснабжающих организаций (КАЗЭПИ) Сергея Агафонова.

— Сергей Сергеевич, с чем может быть связан спад общественного и экспертного интереса к теме строительства АЭС в Казахстане?

— Я бы поспорил относительно спада интереса экспертов к строительству АЭС. Возможно, что публичных инфоповодов действительно стало меньше, но работа над проектом ведется весьма активно.

Совсем недавно, в мае текущего года, был утверждён Комплексный план развития локализации производства для атомной отрасли. В нем много внимания уделено строительству нашей первой АЭС «Балхаш». Уже подписано соответствующее межправительственное соглашение, а в составе ТОО «Казахстанские атомные электрические станции» (КАЭС) теперь функционирует Центр мониторинга местного содержания.

Да, мой фокус ожидаемо направлен на локализацию производства, поскольку это напрямую связано с задачами, стоящими перед КАЗЭПИ – отраслевой ассоциацией, которую я возглавляю. В дальнейшем ей предстоит в партнерстве с НПП «Атамекен», Союзом машиностроителей Казахстана и КАЭС содействовать отечественным поставщикам товаров, работ и услуг в том, чтобы они интегрировались в процесс строительства атомной станции.

Поверьте, сейчас для нас нет задачи важнее. Межправительственное соглашение, закрепляющее обязательство вендора обеспечить 30-процентную локализацию, уже не просто стимулирует, а фактически обязывает нас к этому. Представьте, что будет, если мы не сможем освоить предусмотренную долю местного содержания. При этом требования к квалификации поставщиков для атомной отрасли и к выпускаемой ими продукции очень высокие.

Зато те казахстанские производители товаров, работ и услуг, которые успешно пройдут указанный отбор и станут поставщиками для АЭС, автоматически откроют для себя доступ ко всему мировому рынку атомной отрасли.

Сам этот процесс, включающий определение требований к поставщикам, разработку национальных стандартов и создание соответствующего реестра, не всегда заметный, часто рутинный. Возможно, именно поэтому он не привлекает повышенного общественного внимания.

— Находясь с недавним визитом в Омске, Касым-Жомарт Токаев заявил, что полевые работы на месте будущей АЭС «Балхаш» завершаются. Ранее сообщалось, что ее строительство с участием «Росатома» должно начаться в 2027 году. На ваш взгляд, существуют ли факторы, способные затормозить реализацию проекта? Например, организационные или финансовые сложности, международные санкции против России…

— Текущие подготовительные – так называемые полевые – работы на площадке будущей АЭС «Балхаш» не требуют значительного финансирования. А активная фаза строительства действительно начнётся в 2027 году – это тоже закреплено в межправительственном соглашении.

Да, возможные международные санкции в отношении «Росатома» остаются потенциальным риском, но, на мой взгляд, такой сценарий маловероятен. Дело в том, что взаимодействие в рамках мирового атомного комьюнити можно сравнить с сотрудничеством в космосе: здесь все участники в значительной степени зависят друг от друга. Поэтому подобные сферы международного взаимодействия, как правило, остаются за рамками любого противостояния.

— Вторая АЭС получила рабочее название «Мойынкум». Ее планируют построить с участием Китайской национальной ядерной корпорации (CNNC). Как вы считаете, насколько реалистично для Казахстана вести сразу два таких масштабных проекта? Какие преимущества и какие риски несет в себе решение осуществлять их с участием разных технологических партнеров? Не возникнут ли в дальнейшем сложности из-за различий в технологиях и стандартах эксплуатации?

— Интеграция двух технологических стандартов – вопрос действительно нетривиальный, но решаемый. При этом я не особо верю в возможность комбинировать между собой лучшее из предложенного разными технологическими партнерами. Но, вероятно, и здесь можно будет попробовать найти определённую синергию.

Гораздо важнее для меня рассматривать этот аспект через призму локализации. Главный вызов здесь заключается в том, что национальным поставщикам предстоит адаптироваться к различным технологическим стандартам, нормативным базам и системам квалификации, применяемым «Росатомом» и CNNC, c соответствующими требованиями к безопасности, сертификации и управлению качеством.

Опять же, мы пока не знаем, будет ли вообще предусмотрена локализация при строительстве АЭС «Мойынкум». Этого недостаточно просто хотеть – на этом необходимо настаивать.

— Насколько высокой может оказаться зависимость Казахстана от иностранных партнеров после завершения строительства АЭС?

— Как я уже отмечал, в мировом атомном сообществе все зависят друг от друга. Не исключено, что прямо сейчас где-нибудь в США такой же эксперт и такой же журналист обсуждают зависимость своей страны от поставок казахстанского урана. Понимаете? Именно так и устроена эта отрасль: все взаимозависимы, а координирующую роль играет МАГАТЭ - глобальный регулятор, аналогов которому в мире, вероятно, нет.

Другое дело, что любую зависимость можно преодолеть. Допустим, поменять дизайн и поставщика ядерного топлива, хотя это сложный, долгий и очень дорогостоящий технический процесс.

Но если Казахстан сохранит свою многовекторную политику, а я считаю, что по-другому быть не может, то нам не о чем переживать. Наши партнерства в атомной сфере не превратятся в зависимость, от которой нужно будет избавляться.

Ну и параллельно необходимо продолжать наращивать компетенции производства в данной сфере. Для того, чтобы не только хеджировать риски зависимости, но и постепенно превратить Казахстан в полноценного участника мирового рынка атомной промышленности.

Еще двадцать лет назад трудно было представить, что кредит станет такой же неотъемлемой частью повседневной жизни, как зарплата или коммунальные платежи. Сегодня среднестатистический казахстанец покупает продукты в кредит, лечится в кредит, отправляет детей учиться в кредит, делает ремонт в кредит и нередко закрывает старый кредит новым кредитом. Если денег не хватает даже на повседневные расходы, всегда остаётся ещё один вариант — ломбард. Это уже не отдельные истории о финансовой безответственности граждан. Это новая социально-экономическая реальность. Главным продуктом современной экономики становится уже не нефть, не металл и даже не информация. Главным продуктом становится долг.

Казахстан входит в эпоху долгового капитализма

По оценкам Бюро национальной статистики, совокупная задолженность казахстанских домохозяйств перед финансовыми организациями приблизилась уже к 25 триллионам тенге. Одновременно Агентство по регулированию и развитию финансового рынка сообщает, что только портфель ломбардов достиг 417 млрд тенге, увеличившись за год сразу на 158 млрд. Ещё показательнее размер их прибыли: 54,7 млрд тенге только за первый квартал 2026-го. За два года она выросла почти в шесть раз.

Можно ли считать это успехом финансового сектора? Для банков и владельцев ломбардов — безусловно. Но для всех нас и казахстанского общества в целом это, скорее, тревожный диагноз. Когда финансовые организации демонстрируют рекордную прибыль, а всё больше семей вынуждены занимать деньги для покрытия текущих расходов, речь идёт уже не о развитии финансовой системы. Речь идёт о том, что кредит начинает выполнять функции социальной политики.

В течение большей части XX века государства всеобщего благосостояния (будь то в развитых капиталистических или социалистических странах) строились вокруг простой идеи: если гражданин сталкивается с жизненными рисками — болезнью, безработицей, старостью, нехваткой средств на получение детьми необходимого образования, то государство обязано обеспечить минимальный уровень социальной защиты. Однако последние четыре десятилетия неолиберальных реформ радикально изменили саму философию государственной политики.

Вместо расширения общественных благ людям предложили расширение доступа к финансовым услугам; вместо гарантированных социальных прав — продукты питания в кредит. Прогрессивную политику перераспределения доходов и общественного «пирога» заменили постмодернистской концепцией «финансовой инклюзии». Если раньше государство помогало человеку избежать бедности, то сегодня оно всё чаще помогает ему оформить новый кредит. Так незаметно государство всеобщего благосостояния превращается в государство всеобщего кредитования.

Финансовая колонизация повседневной жизни

Финансиализация экономики способствует изменениям не только в экономике, но и в общественных отношениях. Современный капитализм уже давно эксплуатирует человека не только на рабочем месте. Работник получает зарплату на банковскую карту; покупает телефон в рассрочку; берет ипотеку; оформляет потребительский кредит; оплачивает обучение ребёнка; покупает лекарства; закладывает золото в ломбарде. Каждая такая транзакция становится источником прибыли для финансового сектора. Если индустриальный капитализм извлекал прибыль главным образом через эксплуатацию труда, то финансовый капитализм всё чаще получает её через обслуживание долгов.

Другими словами, современный человек работает уже не только на работодателя. Он одновременно работает и на банк. Теперь становится ясно, для чего создавалась «самая продвинутая финансовая система» на евразийском пространстве – зарплаты казахстанцев, которые далеко не соответствуют уровню «страны с доходами выше средних» (по градации Всемирного Банка) экспроприируются финансовыми институтами.

Многие воспринимают рост числа клиентов ломбардов как частную проблему отдельных граждан. На самом деле ломбарды — это своеобразный барометр социального благополучия. Если человек закладывает украшения, бытовую технику, другие личные вещи, чтобы оплатить коммунальные услуги, купить продукты или собрать ребёнка в школу, то это свидетельствует не о расширении финансовых возможностей населения, а о снижении уровня его социально-экономического благополучия. Увеличение прибыли ломбардов — это не показатель здоровья экономики. Это показатель того, что доходы всё большего количества казахстанских семей оказываются недостаточными даже для обращения за кредитами в традиционные банки.

Официальная статистика регулярно сообщает об экономическом росте Казахстана, оперируя такими показателями, как объёмы ВВП, экспорта, золотовалютных резервов. Однако одновременно растут долговая нагрузка населения, масштабы потребительского кредитования, прибыли финансового сектора и имущественное неравенство. Это означает, что рост экономики всё меньше отражает изменения в качестве жизни большинства граждан. Получается парадокс: чем благополучнее выглядят макроэкономические показатели, тем активнее население занимает деньги на повседневные расходы. Такое противоречие нельзя объяснить отсутствием финансовой грамотности. Оно является следствием самой модели развития.

Экономическая политика традиционно сосредоточена на трёх целях – низкой инфляции; устойчивости банковской системы; финансовой стабильности. Все эти задачи, безусловно, важны. Однако возникает принципиальный вопрос: что именно понимается под финансовой стабильностью? Если банки ежегодно наращивают свою прибыль, а одновременно население накапливает рекордные долги, то можно ли считать подобную систему устойчивой? Если ломбарды переживают настоящий бум, а реальные доходы многих семей стагнируют, то означает ли это эффективность финансовой политики?

Финансовая стабильность не может измеряться исключительно устойчивостью банковских балансов. Её необходимо оценивать через социально-экономическое самочувствие домохозяйств и степень благополучия граждан страны. Сегодня же складывается впечатление, что приоритетом остаётся прежде всего защита интересов финансового капитала, тогда как долговая устойчивость семей оказывается вторичной задачей.

Неолиберальная ловушка

Неолиберальная экономическая теория десятилетиями убеждала нас в том, что свободный рынок способен самостоятельно решить практически любые социальные проблемы. Предполагалось, что экономический рост автоматически повысит доходы населения, а финансовая либерализация обеспечит широкий доступ к капиталу. Реальность показывает иную картину. Рост кредитования всё чаще компенсирует стагнацию доходов наших соотечественников. Долг начинает заменять рост заработной платы. Кредит подменяет социальную защиту. Финансовый сектор развивается быстрее промышленности. Возникает экономика, в которой банки становятся главным бенефициаром практически любой жизненной ситуации.

Выход видится вовсе не в запрете кредитования. Современная экономика не может существовать без финансовой системы. Но финансовый сектор должен обслуживать развитие производительной экономики, а не превращаться в самостоятельный источник извлечения ренты. Это означает необходимость пересмотра самой философии экономической политики. Государство должно вновь стать активным участником развития, а не только арбитром финансовых рынков.

Необходимы ускоренная промышленная политика, создающая качественные рабочие места; государственные банки развития, ориентированные на долгосрочные инвестиции; повышение реальных доходов населения; развитие универсальных систем здравоохранения, образования и социальной поддержки; ограничение чрезмерной закредитованности и усиление защиты заёмщиков; переориентация финансовой системы с краткосрочного потребительского кредитования на финансирование производственного сектора. Иными словами, кредит должен снова стать инструментом развития экономики, а не способом выживания населения.

Настоящая проблема Казахстана заключается не в том, что граждане слишком много занимают. Проблема в том, что всё больше людей вынуждены занимать для того, чтобы поддерживать привычный уровень жизни. Когда семья оформляет кредит на получение ребёнком образования, на лечение, на продукты питания или на оплату коммунальных услуг, это уже не вопрос личного финансового поведения. Это индикатор состояния всей социально-экономической модели.

Неолиберализм обещал обществу свободу через рынок. На практике он всё чаще предлагает «свободу» через долговую кабалу. И пока государство продолжает оценивать состояние экономики по темпам роста ВВП, прибыли банков и формальной финансовой стабильности, без должного внимания остаётся главный показатель благополучия общества — способность людей жить достойно, не превращая собственное будущее в залог очередного кредита. Экономика, в которой долг становится новой формой социальной политики, перестаёт служить человеку. Она начинает служить финансовому капиталу.

— В Министерстве торговли и интеграции РК сообщили, что готовы рассмотреть соответствующее предложение группы RWB, которой принадлежит Wildberries, но пока заявок от нее не поступало. Хамит Габиденович, насколько вообще реалистичен такой сценарий? И какие последствия он мог бы иметь для отечественной экономики?

— Информация о том, что Wildberries якобы намерена перенести свои склады на территорию Казахстана, не соответствует действительности. Об этом нам сообщили в представительстве компании.

Однако если рассматривать подобный сценарий гипотетически, то для отечественной экономики он мог бы иметь значительный положительный эффект. Приход группы RWB с ее огромным товарооборотом стал бы серьезным стимулом для развития складской и логистической инфраструктуры. Это, в свою очередь, дало бы импульс смежным отраслям экономики. Плюс способствовало бы развитию малого и среднего бизнеса, созданию новых рабочих мест, увеличению налоговых поступлений и привлечению инвестиций.

К сожалению, если судить по публикациям украинских аналитиков, атаки на логистическую инфраструктуру Wildberries могут продолжиться – слабое место нащупано. А это неизбежно скажется на ее финансовой устойчивости вплоть до возможного банкротства и фактического исчезновения. Подобные риски, надо полагать, существуют и для других крупных маркетплейсов, работающих на российском рынке.

— Насколько серьезно пострадали казахстанские селлеры?

— Разумеется, наши продавцы понесли большие убытки. На платформе Wildberries официально зарегистрированы свыше 120 тысяч отечественных предпринимателей. В результате пожара на складе в Электростали и связанных с ним событий многие из них лишились значительной части товарных запасов.

По состоянию на 30 июля зафиксирован 201 пострадавший член Ассоциации, общий убыток составил свыше 1,6 млрд тенге. Уточню, что эти данные не охватывают других казахстанских продавцов маркетплейса. В масштабах страны количество наших граждан, понесших убытки, и совокупный размер ущерба значительно выше.

При этом пострадавшие предприниматели продолжают нести текущие обязательства перед бюджетом и банками второго уровня, зачастую не имея ни оборотных средств, ни товарных остатков. Именно поэтому мы обратились в Министерство национальной экономики с предложением оказать им меры государственной поддержки. Очень надеемся, что наша инициатива будет поддержана.

Со своей стороны Wildberries уже начала выплачивать компенсации, в том числе предпринимателям из Казахстана. Кроме того, компания сделала бесплатными транзитные поставки на региональные склады, предоставила скидки на хранение товаров, зафиксировала региональные индексы, влияющие на стоимость логистики, а также пошла на уступки для покупателей по отдельным моделям продаж.

Что касается работы складов и сортировочных центров Wildberries в РК, то она продолжается в штатном режиме. Все доступные на витрине товары можно заказывать в обычном порядке, а продукция со сгоревших складов временно скрыта. Для покупателей условия покупки и действующие акции остаются без изменений.

— Какие конкретно меры государственной поддержки вы предлагаете?

— Поскольку ущерб был причинен вследствие чрезвычайной ситуации, возникшей по не зависящим от предпринимателей причинам, мы просим уполномоченный орган совместно с Министерством финансов и Агентством по регулированию и развитию финансового рынка рассмотреть возможность введения мер поддержки сроком не менее одного года.

Прежде всего речь идет о предоставлении налоговых каникул либо льгот, отсрочки или рассрочки по уплате налогов и других обязательных платежей. А также о приостановлении начисления пеней на суммы задолженности, образовавшейся вследствие указанных обстоятельств, и разрешении на отсрочку по уплате ранее начисленных пеней.

Кроме того, необходимы меры, касающиеся кредитных обязательств: отсрочка выплат по основному долгу и процентам, приостановление начисления штрафов и пеней, а также сохранение положительной кредитной истории пострадавших предпринимателей.

— Может ли сложившаяся ситуация стать стимулом для развития собственных маркетплейсов?

— Такие возможности действительно появляются. К примеру, недавно мы посетили Бишкек, где встречались с представителями Ассоциации селлеров маркетплейсов и Центра развития текстиля. Как известно, Кыргызстан располагает мощной швейной отраслью, а основным рынком сбыта для многих производителей была именно Россия через Wildberries. Естественно, что после известных событий они ищут альтернативные каналы продаж.

По нашим оценкам, не менее 50 крупных текстильных предприятий Кыргызстана уже рассматривают возможность выхода на казахстанский рынок, прежде всего через Kaspi-Магазин. Причем до атак на склады Wildberries многие из них даже не знали о существовании этой платформы. Конечно, мы подробно рассказали коллегам о принципах ее работы, условиях регистрации бизнеса для граждан КР, действующем налоговом режиме, комиссиях и других особенностях работы на отечественном рынке.

Собственно, Kaspi уже является одним из крупнейших игроков электронной коммерции в регионе. И если он сумеет оперативно воспользоваться данной ситуацией, то привлечет значительную часть кыргызских производителей. Аналогичные возможности открываются и для Freedom, который тоже намерен активно развивать направление электронной коммерции и стать вторым сильным игроком на рынке.

Параллельно в Узбекистане развивается Uzum Market, который показывает внушительные темпы роста. Его опыт мы тоже недавно изучали, будучи с визитом в Ташкенте. У маркетплейса свыше 20 млн пользователей в месяц, а его ассортимент достигает 100 млн товарных позиций. Площадь хранения – 112 тысяч квадратных метров. И там очень заинтересованы в сотрудничестве с казахстанскими селлерами. Порядка 100 наших продавцов откликнулись на это предложение. В ближайшее время мы планируем провести для них презентацию Uzum с участием представителей компании.

Таким образом, перед нами открывается хорошая возможность укрепить свои позиции на региональном рынке e-commerce. Тем более что казахстанские, кыргызские и узбекские производители во многом работают в разных товарных категориях и способны взаимно дополнять друг друга.

Кстати, в Кыргызстане планируют до конца года ввести масштабные налоговые льготы для текстильщиков и в целом продавцов, работающих на маркетплейсах. А в Узбекистане для индивидуальных предпринимателей с годовым оборотом до 1 млрд сумов и самозанятых граждан ставка налога с оборота установлена на уровне 1%. Надеемся, что наше правительство последует примеру соседей.

— А что насчет российских селлеров? Рассматривают ли они маркетплейсы Казахстана и других стран региона?

— Думаю, Казахстан пока не представляет для большинства российских селлеров особого интереса. Все-таки львиная доля их клиентов находится в РФ. Наш рынок для них сравнительно мал. Даже многие отечественные продавцы предпочитают отгружать товары именно в Россию, поскольку там значительно больше покупателей.

Если российские селлеры и выходят на наш рынок, то главным образом для того, чтобы сократить сроки доставки товаров казахстанским клиентам. Некоторые компании даже регистрируют здесь ТОО и ведут продажи непосредственно отсюда. Им выгоднее размещать товар на местных складах, чем каждый раз доставлять его из РФ. Такая модель особенно востребована у производителей косметики, средств по уходу и других популярных потребительских товаров. Таким образом они расширяют свою клиентскую базу на казахстанском рынке.

При этом в самой России активно развиваются альтернативные площадки. Полагаю, солидная часть клиентов Wildberries уйдет в Ozon. А если и у последнего начнутся проблемы, то они переориентируются на «М.Видео» - маркетплейс, возглавляемый Владиславом Бакальчуком. Он тоже имеет потенциал роста.

В заключение хочу сказать, что вот эти 120 тысяч селлеров из Казахстана, которые торгуют на Wildberries, – это уже сформированный, обученный и работающий слой со своими товарными закупками, логистикой, контентом, аналитикой и оборотным капиталом. Фактически рынок вырастил целое поколение казахстанских e-commerce предпринимателей. И сейчас они задаются вопросом: куда идти дальше, на какой площадке строить бизнес в горизонте ближайших лет. И мы уже видим их готовность перейти на сильные отечественные маркетплейсы, что должно стать хорошим стимулом для развития таких платформ.

Год назад Spik.kz рассказал историю казахстанского искусствоведа и скульптора Эльмиры Ахметовой, которая стала жертвой собственного юридического консультанта. Тогда профессиональное сообщество поставило в этой истории, казалось бы, вполне однозначную точку: Правление КазБар (Палата юридических консультантов «Kazakhstan Bar Association») приняло решение лишить Жанар Касымбекову членства в организации за грубые нарушения требований закона, профессиональной этики и стандартов юридической деятельности.

Однако эта точка оказалась лишь началом новой истории. 2 февраля 2026 года судья Специализированного межрайонного административного суда города Алматы Даурен Карымбаев признал вердикт КазБар незаконным. А 21 мая судебная коллегия по административным делам Алматинского городского суда в составе Мейирбека Байгелова, Сабита Жолдыбаева и Рустема Жансыкбаева оставила это решение без изменения. В результате юридический консультант, исключенный профессиональным сообществом за грубые нарушения профессиональной этики и законодательства, был восстановлен в членстве КазБар.

На первый взгляд может показаться, что речь идет о внутреннем конфликте в юридическом сообществе. Однако последствия этих судебных решений выходят далеко за рамки одной дисциплинарной истории. Фактически они ставят принципиальный вопрос: способен ли институт профессионального саморегулирования выполнять свою главную функцию по защите общества от недобросовестных представителей юридической профессии?

Кому дано право решать, кто достоин называться юристом?

Во всем мире профессиональное саморегулирование существует потому, что именно представители профессии способны наиболее квалифицированно оценить соблюдение профессиональных стандартов. Врачей оценивают врачи. Аудиторов – аудиторы. Арбитров – арбитры. Юристов – профессиональное юридическое сообщество.

Именно для этого законом созданы палаты юридических консультантов, дисциплинарные органы и органы контроля. Их задача – защищать не корпоративные интересы своих членов, а прежде всего доверие общества к профессии и интересы граждан, обращающихся за юридической помощью.

В деле Жанар Касымбековой сразу две независимые комиссии КазБар (Комиссия по осуществлению контроля за деятельностью членов и Дисциплинарная комиссия) пришли к одинаковому выводу: юридический консультант допустила грубые нарушения законодательства, Кодекса профессиональной этики и внутренних стандартов организации.

Речь шла не о формальных недочетах. Были установлены отсутствие обязательного письменного договора с клиентом, наличие конфликта интересов и перечисление денежных средств доверителя на банковские счета собственной матери и родной сестры. И после всестороннего рассмотрения материалов правление КазБар приняло решение об исключении юридического консультанта из членов организации.

Казалось бы, механизм профессионального самоконтроля сработал именно так, как того требует закон. Однако затем вмешался суд по административному иску Касымбековой Ж.А.

Судебный контроль: проверка законности или подмена ее формальной оценкой?

Пожалуй, именно здесь возникает главный вопрос. Из судебных актов следует, что основное внимание было сосредоточено на процедурных аспектах принятия Правлением КазБар своего решения. При этом вообще не исследовался вопрос, действительно ли юридический консультант допустил нарушения профессиональной этики и закона.

Получилась весьма необычная ситуация. Суды не пришли к выводу, что нарушения отсутствовали. Не признали ошибочными выводы Комиссии по контролю или Дисциплинарной комиссии. Не указали, что исключение являлось несоразмерной мерой ответственности. Но при этом отменили само решение об исключении. Фактически профессиональная оценка поведения юриста так и не получила судебной оценки по существу.

Особое недоумение вызывает аргумент, положенный судьями в основу принятых решений об отмене итогового акта Палаты. Первоначально Правление КазБар отказалось применять дисциплинарные меры, несмотря на выводы собственных комиссий. Но после того, как клиент воспользовался порядком административного обжалования, который предусмотрен законом, Правление пересмотрело свое решение, признало его незаконным и приняло новое – об исключении юридического консультанта.

На первый взгляд это выглядит вполне естественно и логично. Любой административный орган вправе исправить собственную ошибку. Именно для этого законодатель и предусмотрел процедуру административного обжалования. Однако суды пришли к выводу, что повторно рассматривать вопрос КазБар не имел права и что он не мог самостоятельно отменить собственное ранее принятое незаконное решение.

Если следовать подобной логике, то любой административный орган оказывается лишенным возможности самостоятельно устранить собственную ошибку даже тогда, когда несоответствие административного акта закону становится очевидным. Возникает закономерный вопрос: разве подобный подход способствует укреплению законности?

Что важнее: права юриста или права клиента?

У этой истории есть еще одна сторона, которая практически не получила отражения в судебных решениях. Когда Правление КазБар первоначально отказалось применять дисциплинарную ответственность, проигравшей стороной оказался не только заявитель. Проиграл и сам институт профессионального контроля.

Гражданин, обращаясь в профессиональную организацию с жалобой, вправе рассчитывать на то, что выявленные нарушения повлекут предусмотренные законом последствия. Именно на этом доверии строится вся система профессионального саморегулирования.

Если же даже после установления серьезных нарушений виновный не несет никаких профессиональных последствий, возникает вполне закономерный вопрос: зачем тогда вообще обращаться в палату юридических консультантов? В чем вообще смысл существования этих многочисленных образований?

Опасный сигнал для всей юридической профессии

Каждое судебное решение становится ориентиром для будущей правоприменительной практики. И дело Эльмиры Ахметовой ставит вопрос, который выходит далеко за пределы одного дисциплинарного производства.

Доверие к юридической профессии строится не на красивых декларациях о профессиональной этике, а на способности профессионального сообщества своевременно и эффективно реагировать на случаи недобросовестного поведения своих членов. Именно поэтому законодатель наделил палаты юридических консультантов дисциплинарными полномочиями. Их назначение состоит не в защите корпоративных интересов, а в обеспечении права граждан на получение квалифицированной и добросовестной юридической помощи.

Особенно тревожно складывающаяся судебная практика выглядит на фоне того, что всего несколько месяцев назад Верховный Суд Казахстана, подводя итоги пяти лет действия Административного процедурно-процессуального кодекса, назвал административную юстицию одним из наиболее успешных направлений судебной реформы. Были отмечены существенное повышение эффективности судебной защиты граждан в публично-правовых спорах, укрепление принципов законности и формирование новой правовой культуры.

Однако именно дело, о котором сегодня идет речь, ставит принципиальный вопрос о пределах такой судебной защиты. Если административная юстиция распространяется на споры между палатой юридических консультантов и ее членами, то она не может игнорировать публичную функцию профессионального саморегулирования.

Безусловно, юридический консультант, привлекаемый к дисциплинарной ответственности, имеет право на судебную защиту. Однако, осуществляя судебный контроль, административный суд обязан проверить законность этого акта в полном объеме, дать оценку всем обстоятельствам, послужившим основанием для привлечения к дисциплинарной ответственности, и учесть права и законные интересы клиента, который стоит за юридическим консультантом и обратился в Палату с жалобой на его действия. Ведь именно ради защиты потребителей юридических услуг законодатель и наделил палаты юридических консультантов полномочиями по контролю за соблюдением профессиональных стандартов и привлечению своих членов к дисциплинарной ответственности.

Поэтому судебный контроль не может ограничиваться поиском формальных и тем более надуманных процессуальных нарушений, оставляя без оценки законность дисциплинарного решения по существу. В противном случае административная юстиция, созданная для защиты граждан от неправомерных действий публичной власти, может превратиться в механизм, который ослабляет один из важнейших институтов, обеспечивающих защиту этих же граждан от недобросовестных юристов.

Именно поэтому главный вопрос, который ставит дело Эльмиры Ахметовой, заключается не в том, вправе ли юридический консультант оспаривать дисциплинарное решение Палаты. Безусловно, вправе. Вопрос в другом: кого в подобных спорах в конечном итоге должна защищать административная юстиция? Только ли лицо, привлеченное к дисциплинарной ответственности, или также тех граждан, ради защиты которых законом и создана система профессионального саморегулирования? От ответа на этот вопрос будет зависеть не только дальнейшая судебная практика, но и способность института юридических консультантов выполнять свою основную общественную функцию – обеспечивать гражданам квалифицированную и добросовестную юридическую помощь.

Государство сделало немало шагов навстречу отечественной науке, однако в системе управления ею сохраняются уязвимые места, которые тормозят эффективное развитие этой стратегически важной сферы. Разбирать их продолжает председатель Отраслевого профсоюза работников науки, инновационных и образовательных организаций Марат Молдабеков.

В последние годы ученые особенно активно поднимали проблемы, от решения которых зависит развитие казахстанской науки. Они говорили о необходимости стабильного финансирования исследований и обновления научного оборудования, а также высказывали требования к конкурсной документации и критические замечания в адрес работы Национальных научных советов. И многие из этих предложений, нужно сказать, уполномоченный орган принял во внимание.

В частности, в несколько раз было увеличено финансирование науки, что способствовало закреплению кадров в отрасли и притоку молодых исследователей. А главное – в результате многолетних усилий научного сообщества в преамбуле новой Конституции впервые была зафиксирована ценность науки и инноваций. Это прямое свидетельство признания государством особой их роли.

Однако говорить о полном благополучии пока рано. По-прежнему оставляет желать лучшего кадровая политика при назначении руководителей научных организаций. Ярким тому доказательством стала недавняя смена генерального директора Института математики и математического моделирования в Алматы, которая выявила серьезные недостатки механизма принятия кадровых решений и вызвала широкий резонанс в научных кругах. И если бы не активная позиция сотрудников ИМММ, это событие, как и многие подобные, осталось бы без внимания.

Я сам присутствовал на представлении коллективу нового руководителя. Оно началось с презентации уходящим гендиректором Махмудом Садыбековым результатов работы института за последние пять лет. И эти результаты действительно впечатляют. Так, по направлению «математика» в журналах, индексируемых Web of Science (ведущей мировой наукометрической и поисковой платформой), ИМММ занял пятое место среди профильных институтов стран бывшего СССР. А в Казахстане он находится на седьмой позиции среди всех НИИ, уступая лишь нескольким университетам. Кроме того, институт активно участвует в разработке государственных образовательных программ, его сотрудники преподают в разных вузах по всей стране, являются членами госкомиссий по защите выпускных и магистерских работ, членами диссертационных советов, а также издают англоязычный математический журнал.

Сам профессор Садыбеков дважды избирался генеральным директором ИМММ по конкурсу (в 2019-м и 2022-м), а в 2025-м контракт с ним продлили еще на год. Под его руководством была выстроена эффективная научно-исследовательская, финансово-хозяйственная деятельность, сформирован сильный коллектив, 40% которого составляют молодые кадры. Это позволило институту активно интегрироваться в мировое научное пространство. Плюс он был соорганизатором международных научных конференций как в Казахстане, так и за его пределами, а также инициировал семинар для всех отечественных ученых по использованию ИИ в научных исследованиях и при подготовке заявок на конкурс по грантовому и программно-целевому финансированию.

Что касается профессиональных достижений Махмуда Садыбекова, то он является лауреатом Государственной премии РК в области науки и техники, академиком НАН РК и обладателем ряда престижных научных наград. Имеет один из самых высоких среди казахстанских математиков индекс Хирша и входит в число наиболее активно публикующихся ученых в стране.

С учетом всего перечисленного сложно представить, что Сыдыбеков не смог пройти конкурсную комиссию и остаться еще на один срок для завершения начатого. Возникает ощущение, что данное решение принималось вопреки достигнутым результатам. Это и вызвало недоумение у многих сотрудников ИМММ. К тому же новый директор, как выяснилось, не имеет опыта руководства научными проектами и необходимых научных публикаций, что не позволяет ему участвовать в конкурсах в качестве научного руководителя и в целом ограничивает его возможности как главы ведущего НИИ.

И это не единичный случай. Сегодня во главе разных научных организаций находятся люди, чья деятельность вызывает многочисленные претензии коллективов. А это заставляет задуматься о том, насколько объективно принимаются кадровые решения в научной сфере.

Создается впечатление, что чиновники перестали учитывать коллективное мнение ученых, да и вообще забыли о принципе «кадры решают все». Они рассматривают выдвижения и назначения руководителей НИИ как исключительно свою прерогативу и стремятся всячески эту монополию удержать, дабы продемонстрировать власть. Неудивительно, что такие назначенцы часто не справляются с возложенными на них обязанностями, и их снова приходится менять.

Думается, этих проблем можно было бы избежать, если бы ставка изначально делалась на управленцев с серьезным профессиональным опытом, способных обеспечить развитие научных учреждений. Последнее, кстати, во многом зависит именно от здорового климата в коллективах и доверия к руководству. К сожалению, зачастую мы видим другое – высокомерное отношение к работникам, игнорирование профсоюзных организаций или непредставление ежегодных отчетов о выполнении обязательств по коллективному договору, что предусмотрено трудовым законодательством.

Сложившаяся ситуация позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, ныне действующие правила назначения руководителей научных институтов нуждаются в совершенствовании, поскольку сохраняют возможность субъективного и даже кулуарного подхода к выбору кандидатов.

Во-вторых, при избрании директора НИИ обязательно должно учитываться мнение трудового коллектива. Причем представление кандидата сотрудникам целесообразно проводить до заседания конкурсной комиссии, чтобы ее члены могли принять во внимание результаты (протоколы) этого обсуждения.

Такой механизм выдвижения и назначения позволит максимально объективно оценить степень профессиональной и моральной готовности претендента к занятию должности. Да и самому ему станет понятно, насколько он способен руководить конкретным коллективом. Кроме того, повысится прозрачность и ответственность работы конкурсной комиссии. Ведь если вопреки мнению сотрудников будет назначен неподготовленный кандидат, то у научного сообщества появятся основания требовать официальных разъяснений мотивов такого решения. Это станет дополнительным фактором, снижающим риск появления во главе НИИ случайных людей.

В-третьих, важно повысить ответственность должностных лиц, принимающих кадровые решения. На практике они нередко меняются быстрее, чем становятся очевидными последствия этих назначений, тогда как научным коллективам приходится длительное время работать с их результатами. Поэтому чиновники должны отвечать за свои решения в рамках правового поля даже после ухода с занимаемой должности.

В-четвертых, научный коллектив должен иметь право обжаловать кадровые решения в вышестоящих государственных органах, если возникнут обоснованные сомнения в их объективности или законности.

И, наконец, в-пятых, заслуживает изучения и распространения успешный управленческий опыт тех, кто сумел вывести научные организации на высокий уровень. Такие практики могли бы стать основой для подготовки будущих директоров НИИ. Сильная наука начинается с сильных руководителей.

Со своей стороны мы уже направили министру науки и высшего образования соответствующее обращение, в котором изложили наши предложения по совершенствованию процедуры назначения руководителей научных организаций. Остается надеяться, что они будут услышаны и станут предметом профессионального обсуждения, поскольку речь идет не о судьбе одного института, а о качестве управления наукой в целом.

В нашей стране уже давно исполнительная власть является, по сути, моноэтничной. Не только в высших ее эшелонах, но даже на местном уровне «нетитульных» кот наплакал. Взять, например, Северо-Казахстанскую область: глава региона, все четыре его заместителя – казахи, акимы 13 районов из 14 и областного центра – тоже. Аналогичная ситуация и в соседней Костанайской. Это при том, что в составе населения первой из названных областей доля государствообразующего этноса составляет меньше 40, а второй – меньше 45 процентов. Что уж тут говорить о других регионах, где она выше, и о центральных органах госуправления?

Этот межэтнический дисбаланс, сложившийся в системе исполнительной власти, до недавнего времени отчасти нивелировался за счет более широкого присутствия «нетитульных» в представительных органах, включая обе палаты парламента. Ак-орда даже пошла на выделение специальной квоты Ассамблее народа Казахстана, а конкретно входившим в ее состав национально-культурным объединениям, дав их лидерам и активистам возможность заседать в Мажилисе. Соответствующую конституционную норму ввели в 2007-м, и по итогам состоявшейся в том же году избирательной кампании доля неказахов в нижней палате парламента увеличилась с 20,8 до 23,4 процента.

Впоследствии она еще больше выросла, достигнув в 2016-м почти 30 процентов. И примерно таким же в тот период был удельный вес национальных меньшинств в общем составе населения РК. То есть принцип пропорционального представительства соблюли. Если говорить языком абсолютных цифр, то из 107 мест в Мажилисе неказахи тогда получили 32. В том числе 8 были избраны от АНК, 20 – от «Нур Отана», 3 – от Коммунистической народной (в будущем просто Народной) партии Казахстана, 1 – от «Акжола» (напомним, что тогда казахстанцы голосовали только за партийные списки). Тут следует уточнить: приведенные цифры характеризуют национальный состав депутатов на момент первоначального распределения мандатов внутри политических объединений, то есть без учета последующих замен в их фракциях.

Однако затем наметилась обратная тенденция. В седьмом созыве Мажилиса, сформированном в начале 2021-го, доля неказахов снизилась до 25,2 процента. На тех выборах «Нур Отан» недобрал по сравнению с предыдущими семь мандатов, и его кураторы не нашли ничего лучшего, чем сократить количество мест, выделяемых «нетитульным», сразу на пять (с 20 до 15). А «Ак жол» и НПК, к которым отошли эти мандаты, решили распределить их исключительно среди представителей автохтонного этноса.

В следующем созыве, который был избран всего через два года с небольшим, весной 2023-го, на внеочередных выборах, проведенных в рамках так называемой политической модернизации, доля неказахов и вовсе упала до 14,0 процента. Между тем, удельный вес «нетитульных» в стране за рассматриваемый период, хотя и уменьшился, но незначительно: сегодня он составляет 28,5 процента. Иными словами, степень их представительства в последнем созыве Мажилиса оказалась более чем в два раза ниже, чем доля в общем составе населения Казахстана.

Упразднение квоты, которая ранее выделялась АНК, стало одной из причин столь резкого изменения расклада. Но далеко не единственной. В частности, в гораздо большей степени повлияло то обстоятельство, что чуть ли не треть депутатов избиралась в одномандатных округах, – среди 29 таких мажилисменов не оказалось ни одного представителя этнических меньшинств.

Плюс политические партии стали менее, скажем так, интернационалистскими при формировании своих списков и распределении мандатов. Только две из шести, прошедших в нижнюю палату парламента, решили соблюсти баланс: бывший «Нур Отан», переименованный в «Аманат», выделил неказахам 12 из 40 полученных мест (правда, при этом выдвинув на выборы по мажоритарной системе почти сплошь «автохтонных» и одержав победы в подавляющем большинстве таких округов), а НПК – 2 из 5. Тогда как занявший второе место по итогам избирательной кампании «Ауыл» расщедрился лишь на одну из восьми, а три остальные («Ак жол», «Республика» и ОСДП) даже на такое не сподобились – их депутатские фракции оказались абсолютно моноэтничными.

Теперь в Казахстане будет однопалатный парламент – Курултай. Упразднен Сенат, к которому перед последними выборами в Мажилис перешла в несколько усеченном виде (5 мест вместо 9, а фактически вместо 8, поскольку одно обычно доставалось «титульному») квота, выделявшаяся ранее национально-культурным объединениям. Решено отказаться от ненадолго восстановленной практики избрания части депутатов с использованием мажоритарной системы. Таким образом, весь состав будущего парламента РК будет формироваться исключительно партиями – разумеется, с учетом воли стоящих за ними элитных групп.

Взглянем на списки выдвинутых ими в Курултай кандидатов – списки, прошедшие регистрацию в Центризбиркоме. В них насчитывается в общей сложности 546 фамилий – чуть ли не вдвое больше, чем перед последними выборами в Мажилис три с половиной года назад. Но ведь и число депутатских мест, оспариваемых политическими объединениями, увеличилось примерно в такой же пропорции – 145 вместо 69. Так что в количественном отношении всё закономерно.

А как обстоит с составом выдвиженцев в этническом разрезе? К сожалению, применительно не ко всем из них можно точно определить национальную принадлежность: в списках она не указывается, поиски ответов в Интернете далеко не всегда приносят результат. Наверняка есть и родившиеся в интернациональных семьях. Поэтому придется ориентироваться в основном по фамилиям, именам и отчествам, что, конечно, не обеспечивает абсолютно объективную картину, но все-таки дает примерное представление.

Использование такого подхода позволяет выяснить, что из всех включенных в партийные списки лишь 13,2 процента не относятся к государствообразующему этносу. Это при том, что, повторимся, доля национальных меньшинств среди всех жителей страны составляет сегодня 28,5 процента. А если брать в учет только граждан старше 18 лет, тех, кто наделен закрепленным в Конституции правом избирать и быть избранными, то она будет еще выше.

Теперь что касается отдельных партий. Шире, чем в других, представлены «нетитульные» в списке «Адилета»: в нем их удельный вес составляет 17,2 процента. Созданное совсем недавно политическое объединение, считающееся фаворитом нынешней избирательной гонки, включило в ряды своих выдвиженцев, помимо прочих, и группу активистов национально-культурных центров, тем самым как бы дав понять, что готово частично компенсировать упразднение вместе с Сенатом депутатской квоты АНК. Правда, здесь следует отметить, что на предыдущие выборы главная на тот момент партия власти «Аманат» шла со списком, в котором доля неказахов достигала почти четверти (22 из 90, или 24,5 процента).

Следом в этом своеобразном рейтинге идут парламентские старожилы – Народная партия Казахстана и «Акжол» с показателями соответственно 15,3 и 14,3 процента. За ними на некотором отдалении располагается «Ауыл» – 11,6. В списках остальные трех политических объединений, участвующих в нынешней электоральной кампании, доля «нетитульных» не достигает и десяти процентов: у ОСДП – 9,1, у «Республики» – 7,9, у «Байтака» – всего-навсего 6,4.

Понятно, что процентное соотношение казахов и неказахов в будущем составе Курултая будет отличаться от того, что мы видим сегодня в предвыборных списках. Но будет ли это отличие существенным? И в чью пользу? Не найдет ли продолжения тенденция к сокращению доли национальных меньшинств в парламенте – государственном органе, который называется представительным именно потому, что призван представлять интересы самых разных групп населения страны, в том числе и этнических?

Газиз Абишев, политолог:

«Всем рты не закроешь, да и ограничивать свободу мнений нельзя»

— Я бы пока не спешил утверждать, что реакция на конфликт в грузинском отеле – это проявление русофобии. Поскольку его детали до конца не прояснились, люди просто делятся разными взглядами на произошедшее. Однако в одном можно быть уверенным: любые эмоции должны выражаться словами, пусть даже резкими и неприличными, но ни в коем случае не переходить в физическое противостояние, особенно когда силы заведомо неравны.

В целом нужно понимать, что действия государств на международной арене неизбежно влияют на восприятие их народов. Яркий пример - Соединенные Штаты, которые более 20 лет назад начали войны в Афганистане и Ираке. В результате пострадал имидж не только президента Джорджа Буша, но и американцев в целом. Позже Бараку Обаме даже пришлось совершить так называемый «тур извинений», посещая разные страны и заверяя, что США возвращаются к ответственной внешней политике и не будут развязывать войны...

В разные периоды истории в подобной ситуации оказывались и другие государства. Скажем, та же Франция после войны в Индокитае или Советский Союз после ввода войск в Афганистан. Во всех этих случаях военные действия отражались не только на репутации политического руководства, но и на отношении к странам и к ее гражданам за рубежом.

Сегодня же мы видим, как война в Украине негативно сказывается на международном имидже России и русских. А с учетом широкой поддержки Киева со стороны Запада и стремительного развития цифровых технологий информационное воздействие приобрело по-настоящему глобальный масштаб.

Ситуацию усугубляет отношение к РФ части обществ постсоветских стран, прежде всего наиболее пассионарных их представителей, которые накопили исторические обиды и рассматривают периоды Российской империи и СССР через призму колониализма. На это накладываются многочисленные бытовые столкновения между россиянами и мигрантами из Узбекистана, Кыргызстана, Таджикистана, а ранее и Азербайджана.

Все эти факторы, сливаясь воедино, формируют соответствующее восприятие России. При этом и сама она активно участвует в информационном противостоянии, а порой ее риторика переходит красные черты, вызывая острую реакцию в соседних государствах.

Важно учитывать и языковой фактор. Эффективно противостоять российской информационной машине на постсоветском пространстве Украине во многом помогает широкое распространение русского языка. Если бы Россия воевала, к примеру, с Аргентиной или Вьетнамом, то вряд ли их информационное влияние на жителей постсоветских стран было бы столь же заметным.

Можно ли говорить о том, что в Казахстане процветает русофобия? Я так не считаю. Речь идет, скорее, не о доминировании русофобских настроений, а о широком разбросе мнений в нашем обществе относительно России, войны и русских. Подобное разнообразие взглядов можно наблюдать и в других странах по отношению к разным государствам.

К каким последствиям может привести такая тенденция? Если общество будет все сильнее зацикливаться на реальных или мнимых исторических обидах и придавать происходящему слишком острый национальный окрас, то неизбежно возрастет внутренняя напряженность. Усилится раскол между теми, кто относится к России и русским спокойно, и теми, кто испытывает к ним неприязнь.

Если же подобные настроения когда-либо приобретут системный и институциональный характер и превратят Казахстан в откровенно антироссийское государство, то это неизбежно будет восприниматься соседней ядерной державой как стратегическая угроза и может иметь серьезные последствия для нашей государственности. Но я рассматриваю такой сценарий исключительно как гипотетический и считаю его крайне маловероятным.

В целом у нас достаточно прагматичные политические элиты, а само геополитическое положение страны предполагает проведение трезвой и рациональной внешней политики, конструктивное взаимодействие со всеми соседями.

Нужно ли бороться с этими настроениями? А как можно противостоять глобальным внешним факторам, мощному украинскому информационному влиянию или отдельным неразумным российским спикерам, которые своими заявлениями лишь подливают масла в огонь? Всем ведь рты не закроешь, да и ограничивать свободу мнений внутри Казахстана неправильно...

Скорее это вопрос к нашей политической элите. Именно она в эти сложные времена должна быть ответственной и высокоинтеллектуальной, чтобы показывать пример своим гражданам, а главное - спокойно, без культивирования ненависти к другим государствам заниматься развитием экономики и культуры. В конечном счете сила страны определяется ее собственными достижениями, а не слабостью других.

Талгат Исмагамбетов, политолог:

«Попытки «раскачать лодку» в итоге ослабляют само государство»

— На мой взгляд, речь чаще идет не о русофобии (неприязни к русскому народу), а о негативном отношении к политике Кремля. После начала войны в Украине у части обществ в постсоветских странах, в том числе в Казахстане, возникло естественное дистанцирование именно от российской власти. Важно не смешивать эти вещи.

Настораживает возросшее количество роликов и постов в социальных сетях, которые подогревают напряженность в отношениях Казахстана и России. Нередко это делается через языковую тему: одни авторы утверждают, что в стране ущемляют русский язык, другие, наоборот, акцентируют внимание на проблемах с использованием казахского. Но во многом эта тема разгоняется искусственно.

Одно дело – реальные ситуации, где требуется вмешательство общественности или государственных органов для соблюдения, защиты гражданских прав, в том числе языковых. И совсем другое – когда так называемые лидеры общественного мнения формирует вокруг себя аудиторию, настраивают ее на ту или иную позицию, тем самым лишь усиливая поляризацию. Возникает ощущение, что среди этих блогеров и комментаторов больше российских и украинских граждан, нежели самих казахстанцев.

Сегодня в Казахстане уже нет открытых дискуссий о статусе двух языков, но сохраняются скрытые настроения. Вопрос в том, кто и зачем их подогревает. Попытки «раскачать лодку» в итоге ослабляют не столько власть, сколько само государство. Это принципиально важно понимать. Если целью являются перемены, то добиваться их нужно через решение социальных и экономических проблем, а не через разжигание общественных конфликтов. История неоднократно доказывала, что раскачивание политической ситуации может запустить цепь самых неожиданных событий.

Достаточно вспомнить Россию конца 1916 года. Еще накануне Февральской революции многие депутаты Государственной думы и даже некоторые члены царской фамилии были заинтересованы в переходе к конституционной монархии. В итоге получили двоевластие – Временное правительство и Советы, Корниловский мятеж, Октябрьскую революцию и другие политические потрясения. То есть даже благие намерения, имеющие цель изменить ситуацию, могут обернуться тяжелыми последствиями, если отсутствуют четкая программа действий и готовность брать на себя ответственность.

Поэтому, повторюсь, важно различать и четко разграничивать принципиально разные явления: с одной стороны, неприятие политики Кремля, негативное отношение к ее сторонникам (к так называемым «ватникам»), а с другой, неприязнь ко всему русскому или к русскому народу.

При этом вызывает вопросы и позиция части российских политиков, включая оппонентов существующей в РФ власти. Нередко они тоже недостаточно чувствительны к интересам, культуре и языкам постсоветских стран и даже национальных республик, этнических меньшинств в самой России. Например, когда Юлия Навальная говорит о едином «общекультурном коде», возникает вопрос: насколько при этом учитываются особенности татар, башкир, якутов и прочих?...

Председатель Павлодарского областного филиала партии Асылбек Туғанбай подчеркнул, что выбор пал на этот вид транспорта неслучайно – трамваи исторически являются одним из главных символов города.

По его словам, брендированные вагоны охватят весь Павлодар, включая отдаленные микрорайоны. Во время поездки пассажиры смогут не только добраться до нужной остановки, но и лично задать вопросы кандидатам, обсудить пункты программы «Әділетті болашақ үшін» и оставить свои предложения.

Как сообщил директор Трамвайного управления Павлодара Муслим Махмудов, пять оформленных вагонов ежедневно обслуживают пять городских маршрутов с пассажиропотоком порядка 15 тысяч человек в день. Он также добавил, что в первичной партийной организации «Әділет» при Трамвайном управлении состоят около 500 сотрудников, что составляет 95% всего коллектива предприятия.

Руководитель областного предвыборного штаба партии Илья Теренченко отметил, что запуск трамваев – часть масштабной работы в регионе. В настоящее время информационные встречи с населением проходят по всей Павлодарской области, включая Аксу, Экибастуз и районные центры. Главная задача – представить программу партии и собрать обратную связь от граждан.

Официальная презентация проекта состоялась при участии представителей Павлодарского областного предвыборного штаба партии, кандидатов в депутаты Курултая, активистов молодежного крыла и руководства Трамвайного управления имени Д.Д. Махмудова.

Изготовлено: Пресс-служба партии «Әділет». Оплачено из средств избирательного фонда ОО «Партия «Әділет». Заказчик: Минжасаров Н.Т.

Заявление Касым-Жомарта Токаева в Омске о необходимости заморозить российско-украинский конфликт следует рассматривать как важную дипломатическую инициативу Казахстана. Значение имеют не только произнесённые слова, но и обстоятельства выступления: президент РК публично сформулировал свою позицию на территории России и непосредственно в присутствии Владимира Путина. Это был осторожный, но явный сигнал о том, что даже ближайшие партнёры Москвы всё больше заинтересованы в прекращении военной эскалации и возвращении к политическому процессу.

Предложенная Токаевым логика заключается в том, чтобы сначала остановить боевые действия и человеческие потери, а уже затем переходить к окончательному урегулированию. Такая формула может предполагать прекращение огня, фиксацию сложившейся ситуации без немедленного юридического признания территориальных изменений, выработку международных гарантий и последующие переговоры по наиболее сложным вопросам. Речь идёт не о поддержке капитуляции России и не о безусловном принятии украинских требований, а о прагматическом признании того, что продолжение войны увеличивает политическую, экономическую и человеческую цену будущего мира.

Принципиально важно, что Токаев назвал происходящее межгосударственным конфликтом, тем самым подтвердив субъектность и государственность Украины. Одновременно он сохранил уважительную тональность в отношении Москвы и не присоединился к риторике тех, кто односторонне ее обвиняет. Таким образом, президент Казахстана обозначил важную границу: стратегическое партнёрство с РФ не означает автоматического согласия с продолжением войны. Это не антироссийская позиция, а попытка совместить союзнические отношения с защитой национальных интересов Казахстана и региональной стабильности.

Здесь проявилась особая дипломатическая роль Токаева. Он стал одним из первых среди ближайших партнёров Москвы, кто столь прямо и публично предложил перейти от военной логики к формуле замораживания конфликта и возобновления переговоров. Было бы преувеличением утверждать, что именно Казахстану принадлежит идея прекращения огня: подобные предложения ранее звучали со стороны Турции, Китая и других государств. Однако слова Токаева имеют самостоятельное значение именно потому, что они прозвучали из уст лидера страны, тесно связанной с Россией политически, экономически и географически.

Можно предположить, что сказанное Токаевым соответствует настроениям той части российского общества, которая хотела бы прекращения войны, но не желает поражения или унижения России. Люди могут сохранять лояльность государству, поддерживать армию и одновременно стремиться к миру, прекращению потерь, снижению риска новой мобилизации и возвращению к более предсказуемой жизни. Однако российское общество неоднородно: в нём есть и сторонники продолжения войны, и группы, считающие любые уступки неприемлемыми. Поэтому говорить о сформировавшемся общенациональном консенсусе в пользу замораживания конфликта пока нельзя.

Сходные прагматические настроения могут присутствовать среди части российского бизнеса, экономических технократов и представителей управленческого класса, понимающих последствия санкций, инфляции, высоких кредитных ставок, дефицита кадров и технологических ограничений. При этом степень их влияния на политические решения остаётся ограниченной. Главный вопрос заключается в том, считает ли само российское руководство продолжение боевых действий более выгодным, чем переход к переговорам. Даже политически приемлемая формула выхода не гарантирует её принятия, если в Кремле полагают, что военная динамика и международная ситуация всё ещё позволяют рассчитывать на более благоприятный результат.

И всё же предложение казахстанского президента даёт Москве возможность представить прекращение огня не как капитуляцию, а как переход к новому этапу. Россия могла бы заявить о выполнении части поставленных задач, сохранении армии, государственности и международного влияния, после чего перевести противостояние в дипломатическую плоскость. Ценность позиции Токаева для Москвы состоит в том, что она исходит не от западного противника, а от дружественного государства, не заинтересованного ни в поражении, ни в дестабилизации РФ. Это делает казахстанский сигнал более политически чувствительным, хотя и необязательно достаточным для изменения российской стратегии.

Выступление Токаева можно рассматривать и в более широком тюркском контексте. Турция, Азербайджан и Казахстан по-разному формулируют свои позиции, но их интересы частично совпадают: все три государства заинтересованы в прекращении войны, восстановлении предсказуемой торговли и снижении рисков для евразийской безопасности. Турция обладает опытом посредничества и организации стамбульских переговоров. Азербайджан традиционно подчёркивает значение суверенитета и территориальной целостности. Казахстан исходит из прагматичной необходимости остановить эскалацию, даже если окончательное урегулирование потребует многих лет.

Однако превращать эти совпадения в доказательство существования единой тюркской стратегии пока преждевременно. Турция является членом НАТО и самостоятельной региональной державой. Азербайджан рассматривает территориальные вопросы через собственный исторический опыт. Казахстан связан с Россией союзническими, интеграционными и экономическими отношениями и имеет с ней протяжённую общую границу. Поэтому сегодня правильно будет говорить о частичном совпадении интересов государств, имеющих разные мотивы и различную свободу дипломатического манёвра.

В то же время позиция Токаева объективно отражает интересы всей Центральной Азии. Государствам региона необходимы стабильная российская экономика, предсказуемая торговля, сохранение денежных переводов, нормальная работа транспортных маршрутов и снижение риска вторичных санкций. Благодаря политическому весу Казахстана и высокому уровню отношений с Москвой наш президент смог открыто выразить беспокойство, которое в той или иной степени разделяют жители и власти всех стран региона.

Особое место в этой конфигурации занимает Китай. Интересы Астаны и Пекина в вопросе деэскалации во многом совпадают: обе стороны заинтересованы в стабильности на пространстве Евразии, бесперебойной торговле и надёжной работе транспортных коридоров. При этом не следует преувеличивать степень согласованности их позиций. Корректнее говорить о том, что инициатива Казахстана в целом соответствует китайской заинтересованности в снижении напряжённости и возвращении к дипломатическому урегулированию.

При этом инициатива Токаева несёт для Казахстана не только возможности, но и риски. В России она может вызвать раздражение части политической элиты и медиа-сообщества, обвинения в отходе от союзнической линии или попытке оказать давление на Москву. В Украине идея замораживания может быть воспринята как фактическое закрепление результатов военных действий. На Западе к ней могут отнестись настороженно, если она будет выглядеть как отсрочка решения территориального вопроса. Именно поэтому позиция Токаева требует тонкого дипломатического баланса: Казахстану необходимо одновременно сохранять отношения с Россией, поддерживать принципы суверенитета и не допускать втягивания страны в чужое противостояние.

Главный смысл заявления Токаева состоит в том, что Казахстан, прежде рассматривавшийся как объект соперничества крупных держав, теперь всё увереннее выступает в роли самостоятельного участника формирования евразийской политической повестки.

Президент РК предложил не готовый мирный договор, а возможный принцип движения к миру: сначала остановить эскалацию, затем искать политический компромисс, не требующий уничтожения или унижения одной из сторон. Если близкие партнёры Москвы начнут последовательно высказывать сходные позиции, то заявление Токаева может оказаться одним из первых заметных проявлений более широкого евразийского запроса на прекращение войны. Но во что выльется этот запрос, зависит от действий как участников конфликта, так и других заинтересованных сторон…

Адил Азамат

Куат Акижанов, PhD, Аналитический центр Spik.kz

Когда мировая экономика начинает замедляться, многие аналитики пытаются ответить на вопрос: насколько глубоким окажется очередной спад? Но сегодня необходимо задать совсем другой вопрос: а не закончилась ли вообще эпоха, в которой кризисы были лишь временными сбоями рыночной системы? Все чаще складывается ощущение, что мировая экономика подходит не к очередному циклическому кризису, а к завершению сорокалетней модели развития, построенной на финансовом капитализме, бесконечном росте долгов и постоянном удорожании финансовых активов. И если эта гипотеза верна, то ближайшие месяцы могут стать переломными не только для США или Европы, но и для Казахстана.

Кризис 2008 года так и не закончился

После мирового финансового кризиса правительства крупнейших стран убеждали своих граждан в том, что худшее осталось позади. Банки были спасены, экономический рост восстановился, безработица снизилась, а фондовые рынки обновили исторические максимумы. Казалось, система вновь заработала. Однако это лишь внешняя сторона происходящего. На самом деле причины кризиса никуда не исчезли. Они были замаскированы беспрецедентной денежной эмиссией, программами количественного смягчения и десятилетием практически бесплатных денег, что привело к финансиализации экономик даже тех стран, которые находятся на периферии глобальной капиталистической системы. Фактически мировой капитализм получил новую дозу кредита вместо структурной реформы. Сегодня за это приходится платить в том числе и нам.

Главной особенностью современной мировой экономики стало то, что практически всё её функционирование опирается на постоянное расширение кредита. Растут государственные и корпоративные долги, ипотека, потребительское кредитование… И это касается как страны с самым высоким госдолгом – США, так и Казахстана. Подобные экономики всё больше напоминают велосипед – он должен постоянно двигаться, чтобы не упасть. Пока долг увеличивается — движение продолжается. Как только кредит дорожает или сокращается, система начинает терять устойчивость. Именно поэтому центральные банки оказались в своеобразной ловушке. Точнее, загнали в нее наши экономики. Если процентные ставки повышаются — возрастает риск массовых банкротств и финансовой нестабильности. Если ставки снова резко снизить — возникнет новый финансовый пузырь. Это есть отражение структурного кризиса финансового капитализма, которые победил промышленный.

За последние сорок лет произошла одна из самых фундаментальных трансформаций мировой экономики. Раньше богатство создавалось главным образом через промышленность и внедрение технологий в производство, инженерные разработки и повышение производительности труда. Сегодня же всё большую роль играют финансовые операции-спекуляции, стоимость недвижимости, фондовые рынки, долговые инструменты и рентные доходы, не создающие материальной ценности. Иными словами, прибыль всё чаще извлекается не из производства, а из перераспределения уже существующих активов в пользу финансовых рантье. Такое смещение и называют финансиализацией экономики. Именно она стала главным содержанием современного неолиберального капитализма.

Рост фондового рынка или ВВП ничего не гарантирует

В последние годы многие правительства ссылались на рекордные значения биржевых индексов как на доказательство успешной экономики. Но действительно ли рост стоимости акций означает рост общественного благосостояния? Вовсе необязательно. Рост фондовых рынков во многом обеспечивался сверхмягкой денежно-кредитной политикой, дешёвыми кредитами и масштабными программами обратного выкупа акций. В результате быстрее всех богатели владельцы финансовых активов. Для большинства работников эта «бумажная» капитализация не превращалась автоматически в более высокие зарплаты, доступное жильё или лучшие социальные услуги. Возникла ситуация, когда финансовая экономика всё сильнее отрывается от экономики реальной.

Особенно хорошо это иллюстрирует рынок недвижимости. Во многих странах, включая Казахстан, жильё перестало восприниматься как социальное благо. Оно превратилось в инвестиционный актив. Чем выше цены — тем счастливее инвесторы. Но тем сложнее молодым семьям купить собственную квартиру. Рост стоимости жилья перестал быть признаком экономического здоровья. Во многих случаях это лишь отражение дешёвых денег и спекулятивного спроса или, как в случае с казахстанской экономикой, роста цен на нефть.

Одновременно меняется и мировая геоэкономика: ускоряется развитие стран БРИКС, растёт значение Китая, в международной торговле всё чаще используются национальные валюты, появляются альтернативные финансовые институты наподобие Азиатского банка инфраструктурных инвестиций. Это не означает скорого исчезновения доллара, но означает постепенное завершение эпохи абсолютного финансового доминирования США, когда мир становится значительно более многополярным. И эта перестройка неизбежно сопровождается повышенной экономической нестабильностью. Гегемон сопротивляется – отсюда беспрестанные войны и бомбежки Палестины и Ирана.

Что это означает для Казахстана?

Будет ли в ближайшие 6–10 месяцев мировая рецессия? На этот вопрос никто с абсолютной уверенностью не ответит. Экономические прогнозы всегда сопряжены с высокой степенью неопределённости, а на динамику мировой экономики влияют решения центральных банков, геополитические события, цены на сырьё и поведение финансовых рынков. Однако уже сейчас очевидно другое. Мировая экономика вступила в период повышенной нестабильности, когда долговая нагрузка, высокая стоимость финансовых активов, геополитическая фрагментация и замедление роста усиливают взаимные риски.

Для Казахстана главный вопрос заключается не столько в том, наступит ли новая глобальная рецессия, сколько в том, насколько страна готова к ней институционально. Если мы продолжим полагаться преимущественно на экспорт сырья, инфляционное таргетирование и финансовую стабильность как самоцель, то каждый внешний кризис будет вновь обнажать внутренние структурные слабости. Если же использовать период неопределённости для ускоренной ре-индустриализации, развития национальной финансовой системы и диверсификации экономики, то даже сложная мировая конъюнктура может стать стимулом для формирования новой модели развития. Именно этот выбор — между управлением последствиями кризисов и устранением их внутренних причин — сегодня становится ключевым вызовом для экономической политики Казахстана.

Применительно к Казахстану мировой кризис никогда не бывает исключительно внешней проблемой. Наша экономика остаётся одной из наиболее открытых в Евразии. Она зависит от цен на нефть и мирового спроса на сырьё, курса доллара и рубля, глобального движения капитала, а также состояния китайской и европейской экономик. Поэтому любые серьёзные изменения мировой конъюнктуры практически автоматически отражаются внутри страны.

Вероятные риски

Если мировая экономика действительно начнёт заметно замедляться, то Казахстан может столкнуться сразу с несколькими взаимосвязанными вызовами.

Первый риск — сокращение нефтяных доходов. Замедление мировой экономики почти всегда сопровождается снижением спроса на сырьё. Даже умеренное снижение цен на нефть существенно уменьшит экспортные доходы, и давление на государственный бюджет возрастет.

Второй риск — усиление давления на тенге. При ухудшении глобальной конъюнктуры инвесторы традиционно уходят в более надёжные активы. Это усиливает волатильность валют развивающихся стран. Для Казахстана это означает вероятность нового давления на обменный курс тенге, особенно если одновременно сократятся нефтяные поступления.

Третий риск — удорожание кредитов. Высокие мировые процентные ставки ограничивают доступ к капиталу. Внутри страны это означает сохранение дорогого кредита для бизнеса, и прежде всего для промышленности. В результате снова выигрывает финансовый сектор. А производственные инвестиции продолжают откладываться.

Четвёртый риск — рост долговой нагрузки населения. Наиболее тревожная тенденция последних лет уже хорошо известна. Совокупная задолженность казахстанских домохозяйств приблизилась к 25 трлн тенге. Одновременно продолжают быстро расти ломбарды и микрофинансовые организации. Если экономический рост начнёт замедляться, то обслуживание этих долгов станет ещё более тяжёлым. Возрастут просрочки, усилится финансовая уязвимость миллионов семей.

Пятый риск — сокращение бюджетного пространства. При сокращении нефтяных доходов государство оказывается перед непростым выбором: либо увеличивать дефицит бюджета, либо сокращать государственные расходы, либо активнее использовать средства Национального фонда. Каждый из этих вариантов имеет долгосрочные последствия.

Поэтому, как бы парадоксально это ни прозвучало, наиболее серьёзная проблема Казахстана заключается вовсе не в возможности мирового кризиса. Главная проблема состоит в структуре собственной экономики. Если страна по-прежнему зависит главным образом от сырьевого экспорта и финансового сектора, то любой внешний шок автоматически превращается во внутренний кризис. Другими словами, наша уязвимость определяется не столько мировыми событиями, сколько внутренней экономической моделью.

Что делать? Ответ на этот вопрос не должен сводиться к традиционному набору антикризисных мер — повышению ставок, сокращению расходов или ожиданию восстановления внешнего спроса. Подобные инструменты способны смягчить последствия кризиса, но не устранят его структурные причины. Это паллиативные меры, которые наши экономисты-технократы используют последние тридцать лет, загоняя болезнь еще глубже. Казахстану необходим переход от экономики, где главным источником доходов остаются сырьевая рента и финансовые операции, к модели, основанной на производительном капитале.

Это предполагает переориентацию кредитной системы на долгосрочное финансирование промышленности, усиление роли государственных институтов развития, проведение активной промышленной политики, поддержку технологического предпринимательства и расширение инвестиций в человеческий капитал. Именно такие меры способны сделать экономику менее зависимой от внешних циклов и более устойчивой к глобальным потрясениям.

— Александр Алексеевич, почему именно эти идеологии оказались наиболее востребованными в регионе?

— Возникновение новых государств на фоне идейного кризиса позднесоветского времени само собой диктовало потребность в новых идеологиях. Ведь это один из факторов консолидации общества и одновременно элемент общей идентичности. Однако анализ данных процессов в каждой стране региона, который я кратко привожу в своей книге, оставляет ощущение, что позитивно мобилизующих идеологий там так и не сформировалось.

Первым делом все руководители стран ЦА совершили хадж в Мекку, а этничность была избрана главным критерием новых идентичностей. Чего-то более конструктивного обществам предложено не было. При том, что рост национализмов – достаточно общая тенденция в современном мире. Это своеобразный ответ на процессы глобализации в том виде, в каком они проистекали до недавнего времени. Хотя мир не универсален: разные этносы исповедуют свои ценности, пусть даже во многих случаях они и совпадают.

И религиозное, и националистическое сознание может иметь разное наполнение. Оно способно служить консолидирующей мотивацией конструктивного характера, например, направленной на создание и развитие собственного государства, и мы знаем немало стран, которые проходили этот путь в разные периоды своей истории. Но может приобретать радикальные формы, создавая многочисленные риски, а иногда и полноценные угрозы. Как раз такие тенденции и нарастают во всех странах Центральной Азии. Особенно опасно, когда призывы решать существующие в обществе противоречия крайними, нередко антигуманными методами находят отклик у значительных социальных групп.

Опасные сети

— Какова природа такого радикализма?

— Для стран Центральной Азии распространение такого деструктивного радикализма первоначально имело, скорее, внешнюю природу. Однако в каждой из них сохраняются определенные внутренние условия, при которых данный фактор способен стать масштабным и оказывать влияние на широкие группы населения, а также на внутриполитические процессы.

Когда-то один из моих учителей, известный российский востоковед Владимир Пластун, которого я цитирую в своей книге, писал: «Немалую роль в неудаче исламистов в СНГ сыграло и усиление авторитарных тенденций практически во всех мусульманских республиках. Национализм всюду оказался сильнее исламизма, а бывшая госпартноменклатура - хитрее и реалистичнее фундаменталистов, которым не хватило ни политической ловкости, ни психологической убедительности, ни широты взгляда, свободного от догматической зашоренности».

Этот вывод верен для 1990-х годов, но мир не стоит на месте: меняются общества, внешние условия, качество элит в каждой стране. Наряду с религиозным радикализмом и этническим национализмом возникают новые вызовы, риски и угрозы. К ним относятся недостаточность социальной справедливости, хроническая нерешенность множества проблем социального и экономического характера, идеологическая энтропия, усугубляемая деформацией и деградацией массового образования. Этот перечень «фоновых» факторов далеко не исчерпывающий.

Если на протяжении 1990-х - начала 2000-х годов можно было уверенно говорить о масштабной проповеднической деятельности религиозных радикалов из арабских государств, Турции и Пакистана, то к 2020-м годам в Центральной Азии выросло поколение собственных адептов радикальной среды. Они опираются в основном на внутренние ресурсы и связаны с внешними центрами, главным образом, на идеологическом уровне. Хорошо зная специфику своих стран, эти лидеры радикального движения действуют эффективнее иностранных эмиссаров и делают экстремистское подполье более самостоятельным.

В то же время специалисты, глубоко занимающиеся этой проблематикой, обращают внимание на новые механизмы распространения радикализма. И это не локальное, а, скорее, всеобщее явление. Речь идет о так называемом «сетевом активизме», позволяющем быстро проникать в самые разные, в том числе изначально неблагоприятные, сообщества. По сути, радикализм становится экстерриториальным: его адептам уже вовсе не обязательно знать друг друга в лицо, жить по соседству и посещать по пятницам одну и ту же мечеть, что особенно актуально в связи с процессами миграции...

— Почему?

— Влияние радикальных кругов на молодежь возможно и в «домашних» условиях, но гораздо более интенсивным оно становится в обстановке, когда люди оказываются за пределами регламентирующей традиции. Распад прежних социальных связей компенсируется созданием новых, как правило, ускоряющих их маргинализацию и люмпенизацию в чужой этнокультурной среде. Возникает кризис идентичности. И эти «чуждость» и ощущение собственной маргинальности становятся идеальными условиями для вовлечения в сообщества, предлагающие убедительную для подобной аудитории модель общественной жизни и справедливого государства на основе шариата, но уже в рамках идеологии наиболее радикального толка.

Иначе говоря, мировоззренческая фрустрация, бытовой и психологический дискомфорт делают большую часть мигрантской среды целевой аудиторией для пропагандистов и вербовщиков.

В свою очередь заинтересованные внешние акторы включают внутристрановые подполья в свои сети, сохраняя серьезное влияние на них. Наиболее известной из форм распространения такого влияния можно считать вербовку граждан государств Центральной Азии в террористические структуры, действовавшие и действующие в Сирии и Ираке.

Среди специфических особенностей современного состояния религиозной сферы в контексте радикализации в регионе можно еще отметить рост числа людей, воспринимающих существующие государства как временную стадию развития. И на этом фоне постепенно растет влияние экстремистских религиозных организаций, апеллирующих к концепту «единственно справедливого» шариатского государства.

«Этнизировать» религию…

— Могут ли отдельные элитные группы использовать эти идеологии в своих интересах?

— Да. И такие примеры в истории региона есть. Некоторые из них рассматриваются в моей книге.

Так, в Таджикистане идеология, базирующаяся на религиозных доктринах, почти была монополизирована оппозицией в период формирования предпосылок гражданской войны 1990-х годов, а также во время и после нее. Происходило это в условиях низкого уровня доверия к официальному духовенству в силу его связи с государством, к которому тоже не было доверия. В последующем оппозиционность как явление в значительном числе случаев существовала в рамках той же религиозной идеологии. Как следствие, для очень большой части практикующих верующих религиозность и оппозиционность на длительную перспективу оказались неразрывно связаны.

В Киргизии часть политической элиты, апеллируя к некой «суверенной идеологии», также использовала и продолжает использовать религиозные нарративы. «Исламское возрождение» при этом преподносится как неотъемлемая часть возрождения киргизской нации на основе некогда утраченных исламских традиций и ценностей. Подобная риторика активно применяется, в частности, в ходе электоральных кампаний.

— В книге вы также отмечаете, что ислам и этнический национализм изначально несовместимы, поскольку основаны на противоположных догматах. Можете объяснить подробнее?

— Фактически во всех странах Центральной Азии на протяжении постсоветского периода можно наблюдать попытки «этнизировать» религию и встроить ее в концепцию этнического национализма. Где-то этот процесс оказался более успешным, где-то – менее...

На самом деле ислам в регионе исторически отличался от того, который сейчас радикалами преподносится как «истинный» или «чистый». Здесь всегда был распространен ханафитский мазхаб, известный своей гибкостью и восприятием рационального. Для местных мусульман неотъемлемой его частью стали и элементы доисламских религиозных практик. Это называется «народным исламом», который включает в себя локальные традиции, обряды и ритуалы: например, почитание святых мест, использование амулетов, вера в духов и т.д. Таким образом принесенная из аравийских пустынь религия адаптировалась к условиям жизни, быту и культуре каждого этноса.

Понятно, что эти элементы могут существенно отличаться, скажем, у таджикских и у казахских мусульман, но ничего плохого в этом лично я не вижу. Подобный синтез существует и в христианских церквях – как православной, так и католической. Это закономерное явление, превращавшее привнесенные извне верования в свои. И здесь как раз есть возможность совмещения религиозного и этнического концептов, пусть даже ислам изначально и отрицает этничность…

В поздний советский период власть боролась преимущественно с внешними проявлениями религиозности, а в Средней Азии и Казахстане – как раз с этим «народным исламом». Такая политика совпала с идеологией, которая экспортировалась в регион уже после распада СССР: и та, и другая отрицали местные религиозные традиции как чуждые «чистому» исламу.

Между тем, то, что называется «народным исламом», на мой взгляд, могло бы достаточно гармонично вписаться в новые идентичности. Но, к сожалению, в условиях идеологического вакуума значительная часть людей в регионе оказалась восприимчива к схематичным (более простым) догматам и предложениям скорейшего решения всех проблем радикальным путем.

И вот здесь неизбежно возникает внутриконфессиональное противоречие. Те, кто несет религиозное знание, будь то официальные муллы или радикальные эмиссары, пытаются конкурировать за умы и души аудитории. Есть еще светская часть общества, склонная к мировоззрению с доминированием этнического национализма. Не говоря уже о тех гражданах, которые сохраняют вполне интернациональные взгляды. И так далее…

Нежелательные вероятности

— Какие реальные конфликты может породить противостояние этих идеологий? Речь идет о политической борьбе, общественных расколах или рисках для безопасности?

— В данном случае главная угроза – идеологическая фрагментация общества. А это уже фактор, который может и использоваться в политической борьбе, и создавать серьезные общественные расколы, и формировать риски для безопасности.

— Насколько Казахстан отличается от стран региона в этом отношении? Или мы движемся по тому же сценарию, что и соседи?

— Я бы не стал говорить о каких-то сценариях – скорее, речь идет о нежелательных вероятностях. И вряд ли имеет смысл проводить сравнительный анализ. Несмотря на существенные различия между пятью странами региона, проявления, о которых мы говорим, в той или иной степени присутствуют везде. Важно, что государства осознают существование этих тенденций (мы ведь не открыли ничего принципиально нового), и каждое из них проводит собственную политику, направленную на противодействие им. Естественно, эти подходы различаются по специфике и степени эффективности.

— Если нынешние тенденции сохранятся, то какой, на ваш взгляд, будет идеологическая карта Центральной Азии через 10-20 лет?

— Рисовать карты будущего – не самое благодарное занятие. Все пять государств находятся в состоянии перемен, а еще важнее – в состоянии перемен находится весь мир, и эта турбулентность будет долговременной. А она не исключает каких-то совершенно непрогнозируемых событий и явлений, которые могут кардинально изменить и те тенденции, о которых мы сейчас можем убедительно говорить.

Идеологию можно рассматривать как государственную политику, сформатированную на определенный желательный результат. В то же время, если говорить о массовой общественной или хотя бы о доминирующей в общественном сознании идеологии, то она совсем не обязательно будет тем, что закладывалось в проекты государств. Слишком много других факторов влияния, в том числе современная информационная среда.

И наконец, учитывая многоплановую разность пяти стран региона, карта, о которой вы спрашиваете, будет изрядно пестрой и разнообразной.

Айман Жусупова, ассоциированный профессор Университета «Нархоз»

Историческая память - не просто знание истории, но и представление общества о самом себе через собственное прошлое. Она формирует коллективную и гражданскую идентичность, мировоззрение и ценностные ориентиры, связывает личный опыт человека с историей страны, обеспечивает преемственность поколений и создает единое пространство смыслов, без которого невозможны общественное согласие и чувство общности.

Глобальные тренды

Особое значение историческая память имеет для молодежи. Через одно-два десятилетия именно она будет определять общественную, политическую и экономическую повестку в Казахстане. Пока же у молодых людей только формируются представления о своей стране, ее прошлом и собственном месте в истории. Вот почему так важно не только передавать исторические знания, но и создавать условия для их осмысленного и критического восприятия.

Ведь память имеет не только познавательное, но и эмоциональное измерение. Если прошлое не ощущается как часть личной и коллективной истории, то оно легко вытесняется более яркими, но зачастую менее достоверными образами, распространяемыми современной медиасредой.

Неслучайно в последние десятилетия эта тема стала одной из ключевых в международных исследованиях. В США, Канаде, Австралии и странах Европы историческую память рассматривают как важное условие гражданской социализации, формирования национальной идентичности и общественной сплоченности. Причем ее изучают не только историки, но и специалисты в области образования, социологии, политологии и культурной политики, уделяя особое внимание тому, как она складывается в современных условиях.

Эти исследования показывают, что интерес молодежи к истории не снижается, однако меняются способы ее познания. Если раньше главными посредниками между молодым человеком и прошлым были семья, школа и университет, то сегодня эту роль все чаще выполняют цифровые платформы, социальные сети и мультимедийный контент. Книги, научные публикации, архивные материалы и публичные дискуссии постепенно уступают место коротким визуальным форматам. Да, они делают историческую информацию более доступной, но при этом упрощают ее восприятие, не позволяя увидеть причинно-следственные связи и сложность исторических процессов.

Плюс существенно расширился круг источников, формирующих представления молодежи о прошлом. Она сталкивается с официальными, академическими, семейными, региональными и альтернативными его версиями, которые далеко не всегда дополняют друг друга и нередко предлагают разные интерпретации одних и тех же событий. В результате усиливается конкуренция исторических нарративов, возрастает риск политизации истории, распространения мифов и снижения доверия к институциональным источникам.

Казахстанские реалии

Такие процессы характерны для многих стран, но в Казахстане они усиливаются рядом внутренних факторов. Об этом свидетельствуют результаты массового социологического опроса молодежи, проведенного в январе-феврале 2024 года Научным институтом изучения Улуса Джучи. Исследование охватило все регионы страны и обеспечило репрезентативность по полу, возрасту, языку и уровню образования.

Как выяснили исследователи, историей страны интересуются 80% молодых людей, а историей своего региона – 75%. Однако лишь 18% обращаются к научной литературе, 13% читают мемуары, а степень участия в лекциях и публичных дискуссиях не превышает 20%. Интерес к прошлому в основном реализуется через, повторюсь, цифровой контент, который не всегда сопровождается глубоким пониманием исторических процессов. Это первое.

Во-вторых, наибольшим доверием молодежи пользуются профессиональные историки, однако именно они крайне слабо представлены в популярных интернет-форматах. В результате запрос на экспертное знание все чаще удовлетворяется непрофессиональным контентом, что усиливает риск распространения упрощенных и непроверенных интерпретаций прошлого.

В-третьих, несмотря на то, что школьный курс остается одним из основных источников систематизированных знаний, действующие программы по-прежнему отличаются фрагментарной структурой и слабой нарративной связностью. И это тоже затрудняет формирование целостного представления об истории страны и ее связи с современностью.

В-четвертых, казахскоязычная молодежь чаще интересуется древней и средневековой историей, а русскоязычная – периодами Российской империи и СССР. Также различаются используемые источники информации и уровень доверия к ним. Это говорит о том, что внутри одного поколения продолжают сосуществовать разные исторические нарративы, которые формируют разные версии коллективного прошлого.

Ну и, в-пятых, в повседневной жизни молодежь чаще обращается к семейным историям и рассказам представителей старшего поколения, тогда как наиболее авторитетными общественными источниками она считает музеи, профессиональных историков и научно-популярные проекты. Однако эти два уровня пока существуют параллельно и редко согласуются между собой, что создает разрыв между личной и общественной памятью.

Все перечисленные тенденции объединяет более широкий процесс становления общего национального исторического канона. В отличие от многих других стран, где единая интерпретация ключевых событий складывалась десятилетиями, Казахстан пока находится на этапе ее формирования. Поэтому языковые, региональные и этнокультурные особенности по-прежнему способствуют сохранению различных версий прошлого, затрудняя создание общего исторического пространства для молодежи.

Прошлое должно стать ближе

Фрагментацию исторической памяти невозможно преодолеть только путем обновления учебников или увеличения количества часов, отводимых под уроки истории. Необходим переход от модели, основанной на передаче готовых интерпретаций прошлого, к диалоговой модели, в которой молодежь становится полноценным участником его осмысления.

Такой «поворот к участию» (participatory turn), получивший широкое распространение в международной практике, предполагает изменение роли исторического образования. Его задача заключается не только в передаче знаний, но и в развитии мышления – способности анализировать источники, понимать причинно-следственные связи и критически оценивать информацию. Для этого важно шире использовать исследовательские проекты, дискуссии, локальную историю и сторителлинг, связывающий историю страны с историей семьи, региона и конкретного человека.

Не менее важно адаптировать политику исторической памяти к цифровой среде. Знания должны быть представлены в привычных для молодежи форматах – подкастах, коротких видеороликах, мультимедийных проектах и цифровых архивах. Одновременно необходимо расширять присутствие профессиональных историков в публичном пространстве, чтобы повысить доступность проверенной информации и снизить влияние непрофессионального контента.

Весомую роль в решении этих задач может сыграть публичная история (public history), объединяющая образование, музеи, локальные инициативы, семейные архивы и цифровые проекты. Она помогает связать «большую» историю страны с личным опытом человека, делая прошлое ближе и понятнее для молодежи.

Применительно к Казахстану такая стратегия особенно актуальна. И мы уже видим, как в стране начинает постепенно складываться более целостный и многослойный национальный исторический канон, способный объединить разные поколения, регионы, языковые и этнокультурные группы. Важной составляющей этого процесса станет выход в свет нового академического издания истории Казахстана, что позволит переосмыслить ключевые события, фигуры и тем самым сформировать более системный взгляд на прошлое.

Международный опыт подтверждает эффективность данного подхода. Европейский проект POEM (Participatory Memory Work) и современные музейные практики показывают, что включение молодежи в проекты, связанные с изучением прошлого, укрепляет доверие к научному знанию и делает историческую память менее уязвимой для информационных манипуляций.

Резюме: сегодня главный вопрос состоит не столько в том, как сохранить память о прошлом, сколько в том, как вовлечь молодежь в ее совместное осмысление. Без этого невозможно сформировать консолидированную и диалоговую модель исторической памяти, способную объединить граждан и повысить способность общества противостоять современным информационным вызовам.

Чем больше в национальной сборной футболистов, имеющих опыт выступлений в сильных европейских клубах, тем выше ее шансы на успех – таков один из главных уроков завершившегося чемпионата мира. Впрочем, как и предыдущих аналогичных турниров. Именно активный «экспорт» игроков в ведущие зарубежные лиги является важнейшим условием исполнения заветной мечты казахстанских болельщиков о выходе нашей дружины в финальную ЧМ, да и Евро тоже.

«Импортеры» и «экспортеры»

Однако те, кто на протяжении предыдущих десятилетий определял генеральный курс и принимал ключевые решения в отечественном футболе, считали иначе. Они, имеются в виду, прежде всего, руководители казахстанской федерации (КФФ), придерживались формулы «сильный внутренний чемпионат – сильная сборная», настаивая на том, что большие денежные вливания в клубы приведут к повышению уровня национального первенства и к появлению в стране высококлассных игроков.

Такие игроки иногда действительно появлялись, но с иностранными паспортами и с большими финансовыми запросами. Благодаря им наши команды нет-нет да «выстреливали» в европейских клубных турнирах, а Казахстан оказывался в топ-25, то есть в верхней половине, таблицы коэффициентов УЕФА, учитывающей результаты таких соревнований. Тогда как сборная продолжала проигрывать соперникам из стран с гораздо более слабыми чемпионатами и в своем рейтинге не поднималась выше 40-й позиции в Европе. Сейчас она располагается на 43-й (и на 111-й в мире).

Анализу причин таких «ножниц» была посвящена статья пятилетней давности «Футбольный Евро-2021 как немой укор Адильбеку Джаксыбекову и его команде». Если очень коротко, речь в ней шла о том, что принцип «сильный внутренний чемпионат (объединяющий сильные клубы) – сильная сборная», который был более чем уместным до середины 1990-х годов, затем вследствие глобализации, стирания границ и снятия всех ограничений, касающихся передвижения игроков по странам и континентам, перестал быть актуальным и сегодня окончательно устарел. Мало того, теперь мы гораздо чаще наблюдаем обратную зависимость.

Объяснение простое. В условиях свободного футбольного рынка уровень национальных чемпионатов определяется суммами вращающихся в них денег. Если последних много, то клубы получают возможность привлекать квалифицированных и соответственно дорогостоящих игроков – главным образом, иностранных, которые и делают такие турниры сильными. При этом у доморощенных футболистов в большинстве случаев нет экономического стимула уезжать за границу – они и на родине получают достаточно высокие для себя оклады, даже если сидят в запасе. Такие страны условно можно назвать «импортерами». К ним в числе прочих относятся Россия, Турция, Азербайджан, Кипр, отчасти довоенная Украина и, конечно, Казахстан. Уровень клубного футбола в них существенно выше, чем уровень сборных.

А есть «экспортеры» – это те страны, откуда игроки в значительных количествах уезжают в более сильные зарубежные чемпионаты, поскольку на родине клубы не имеют возможности удовлетворить их финансовые и карьерные амбиции. Там они попадают в руки лучших тренеров и в условиях отстрой конкуренции с такими же амбициозными представителями разных континентов познают, что такое настоящий современный футбол, прибавляют в профессиональном отношении, а затем в составах своих национальных сборных демонстрируют эти навыки.

Сравнительный анализ

Наиболее яркий пример последнего десятилетия – Хорватия, команда которой на двух предыдущих чемпионатах мира сначала дошла до финального матча, а затем завоевала «бронзу». Это при том, что в таблице коэффициентов УЕФА, отражающей уровень клубного футбола, она располагается вне топ-20, на восемь строчен ниже, чем Кипр, и чуть выше, чем Азербайджан, – а киприоты и азербайджанцы на уровне сборных показывают результаты даже хуже, чем казахстанские футболисты. К «экспортерам» можно отнести также Боснию, Исландию, Уэльс, которые уже проторили дорогу в финальные турниры ЧМ и Евро, целый ряд других стран – прибалтийские, бывшие югославские, большинство скандинавских…

Или возьмите Грузию. В текущей таблице коэффициентов УЕФА она занимает 53-е место, третье с конца, располагаясь ниже, чем даже карликовые Андорра и Гибралтар, зато практически все игроки ее национальной сборной выступают в сильных европейских лигах, а около десятка – в чемпионатах, входящих в топ-5 (испанском, английском, итальянском, немецком и французском). Они и внесли решающий вклад в успех двухлетней давности, когда команда Грузии, впервые пробившись в финальный турнир первенства Европы, добралась там до 1/8 финала, где уступила сборной Испании, будущему чемпиону.

Теперь обратимся к итогам завершившегося позавчера ЧМ. Как известно, от Европы на него отобрались 16 сборных. Четыре из них, традиционно входящие в мировую элиту (Испании, Англии, Франции и Германии), стоят особняком. А вот какой была доля футболистов, приписанных к клубам иных европейских стран, в остальных национальных дружинах: Голландия и Босния – по 96,2 процента (25 из 26), Хорватия, Швейцария и Швеция – по 92,3, Бельгия и Австрия – по 88,5, Норвегия – 84,6, Португалия – 80,8. Замыкали список Шотландия – 69,2, Турция – 38,5 и Чехия – 30,8. Эти три команды и провалили турнир, не сумев, в отличие от всех других, преодолеть групповой этап. К слову, последний успех чешской сборной датируется 2004-м: в тот год она пробилась в полуфинал Евро. Ее состав тогда почти на 80 процентов был сформирован из футболистов, выступавших в зарубежных чемпионатах, причем больше половины (13 из 23-х) играли в топ-5 европейских лиг.

Но наибольшим разочарованием ЧМ стали азиатские команды. Лишь две из восьми сумели преодолеть групповой раунд – японская и приписанная к Желтому континенту австралийская. Первая чуть ли не полностью, если не считать двух запасных вратарей, так и не вышедших на поле, и одного защитника, состояла из представителей европейских клубов (более половины выступает в пяти сильнейших лигах), а во второй доля таких игроков составляла 61,5 процента. Тогда как, например, в сборной Ирана, не пробившейся в «плэй-офф», были лишь четыре футболиста с подобным опытом, Узбекистана – три, Иордании – один. А Катар и Саудовская Аравия отправили на ЧМ команды, в каждой из которых 25 футболистов из 26 играют в первенствах этих же арабских стран.

Негативный опыт

Кстати, саудиты вкладывают в свой национальный чемпионат огромные деньги. Например, в 2023-м только на трансферы иностранных «звезд» было потрачено около миллиарда долларов. Причем это средства в основном государственных организаций и аффилированных с ними компаний. Однако от столь гигантских вложений сборная сильнее не становится. Очень напоминает казахстанские (а также российские и азербайджанские) реалии – с той только разницей, что у нас финансирование клубов и их расходов взяли на себя акиматы, да и масштабы, конечно, поскромнее.

Еще более показателен печальный китайский опыт. Футбольная сборная страны этой лишь один раз, в 2002-м, сумела попасть на ЧМ и проиграла там всем трем соперникам по группе. Для изменения ситуации десять лет назад, в 2016-м, с подачи лидера государства Си Цзиньпина, поклонника «игры миллионов», была принята соответствующая стратегическая программа. Она предусматривала значительные инвестиции в создание футбольной инфраструктуры и академий, в повышение уровня национального чемпионата, для чего было решено, помимо прочего, пригласить именитых зарубежных игроков и тренеров… В числе главных целей называлось стабильное участие сборной КНР в финальных турнирах ЧМ.

Программу решили реализовать не за счет бюджетных средств, а путем привлечения частных компаний, которым взамен были обещаны существенные налоговые преференции. Местные клубы обрели богатых хозяев и спонсоров, в них стали играть «звезды» мирового уровня – Маскерано, Тевес, Робиньо и другие, увеличились суммы контрактов, заключаемых с местными футболистами.

И что в итоге? Если в «нулевые» годы целая группа китайцев (Ли Вэйфэн, Дун Фаньчжо, Сунь Цзихай, Ли Тё, Ян Чэнь) играла в английской премьер-лиге и немецкой бундеслиге, то сейчас в более или менее сильных европейских чемпионатах никого из КНР нет. Сборная Поднебесной, теперь формируемая сплошь из футболистов, гоняющих мяч в китайских клубах, показывает все более слабые результаты. На последнем Кубке Азии в 2023-м она не смогла даже выйти из группы в 1/8 финала, пропустив вперед себя в том числе команду Таджикистана, а затем провалила отбор на ЧМ-2026. Сегодняшний ее уровень – рядом со сборными Палестины, Сирии, Кыргызстана… И это одна из двух ведущих спортивных держав мира с почти полуторамиллиардным населением и второй в мире экономикой!

Осторожный оптимизм

Казахстанские футбольные функционеры, похоже, начинают понимать, что логика «сильный внутренний чемпионат – сильная сборная» в современных условиях уже не работает и даже приносит обратный эффект. В прошлом году КФФ приняла очередную стратегическую программу, которая пришла на смену так и не давшей результатов предыдущей (запущенной десять лет назад и получившей название «Футбол жолы – 2026»). Главная цель сформулирована так – ЧМ 2030/2034. Видимо, подразумевается завоевание путевки на ближайший или следующий чемпионат мира. В числе факторов, необходимых для решения этой задачи, назван и такой: среди футболистов национальной сборной доля тех, кто играет в ведущих европейских и азиатских чемпионатах, должна достичь 50 процентов.

В документе не прописаны условия и механизмы достижения этой «контрольной цифры». Но уже то, что такое понимание, пусть и с большим запозданием, пришло, вызывает осторожный оптимизм. Как и другой факт, имеющий непосредственное отношение к рассматриваемой теме: впервые в истории воспитанник отечественного футбола и игрок национальной сборной РК подписал контракт с клубом из топ-5 европейских лиг. Речь идет о талантливом нападающем Дастане Сатпаеве, который совсем недавно, в начале июля, простился с «Кайратом» и уехал в английский «Челси». До сего дня из постсоветских стран, входящих в УЕФА, только Казахстан, Азербайджан и Молдова не были представлены в сильнейших чемпионатах Европы. Даже маленькие прибалтийские республики делегировали в них по три-четыре игрока каждая.

Если эти тенденции будут усилены реальной коммерциализацией профессионального футбола в Казахстане, стремлением клубов к получению доходов от трансферов своих воспитанников в более богатые зарубежные лиги, что активно практикуется в тех же Грузии, Хорватии, Боснии и многих других странах, то шансы нашей сборной на участие в ЧМ наверняка повысятся. Тем более в случае расширения формата этого турнира (ФИФА уже рассматривает возможность увеличения числа команд до 64-х) и предоставления Европе адекватного, то есть соответствующего ее месту и роли в мировом футболе, количества квот, о чем мы писали неделю назад…

Куат Акижанов, Аналитический центр Spik.kz

В конце XX века почти одновременно стартовали два крупнейших экономических эксперимента современности. Первый получил название Вашингтонский консенсус, второй — Пекинский консенсус. Первый обещал свободу рынка, приватизацию, дерегулирование, минимальное госучастие и иностранные инвестиции как универсальный рецепт процветания. Второй сделал ставку на сильное государство, промышленную политику, государственные банки развития, стратегическое планирование и постепенную рыночную трансформацию без отказа от госуправления экономикой. Прошло почти сорок лет. Теперь можно сравнить результаты – именно результаты, а не идеологические лозунги.

Два пути — два результата

В начале 1980-х Китай был одной из беднейших стран на планете. По данным Всемирного банка, более 800 миллионов китайцев жили в условиях крайней бедности. За последующие десятилетия КНР сумела вывести из нищеты около 800 млн человек, что считается крупнейшим и беспрецедентным сокращением бедности в мировой истории. За сорок лет Китай превратился: во вторую экономику мира по номинальному ВВП и в первую по паритету покупательной способности; в крупнейшего экспортёра промышленной продукции; в мирового лидера по производству солнечных панелей, аккумуляторов, высокоскоростных железных дорог, судов, электроники и многих других товаров; в страну, на которую приходится примерно 30% мирового промышленного производства. Китай не просто увеличил ВВП, а полностью изменил структуру своей экономики. Это называется структурной трансформацией.

Теперь посмотрим на Казахстан. После распада СССР республика практически полностью приняла рекомендации Вашингтонского консенсуса: приватизация и либерализация цен; максимальная открытость экономики; минимизация роли государства; свободное движение капитала; отказ от активной промышленной политики. В результате страна действительно стала значительно более рыночной. И при этом деиндустриализированной. В 1990-е годы Казахстан пережил один из самых глубоких экономических спадов среди постсоветских стран. Объёмы промышленного производства резко сократились, многие предприятия прекратили работу, а часть технологических цепочек была утрачена. Значительная доля машиностроения, приборостроения и других отраслей, существовавших в советский период, не смогла адаптироваться к новой модели хозяйствования.

Одновременно произошла глубокая сырьевая переориентация экономики. Главным источником роста стала нефтедобыча. Вместо промышленной диверсификации страна получила экспортную специализацию. Вместо развития национального машиностроения — импорт оборудования. Вместо технологического суверенитета — зависимость от транснациональных корпораций. Вместо национального капитала — сырьевой и финансовый капитал. Именно так работает Вашингтонский консенсус. Он прекрасно интегрирует периферийные страны в мировую экономику. Но далеко не всегда позволяет им подняться вверх по цепочкам добавленной стоимости.

Почему Запад боится Китая

Сегодня в западной либеральной прессе Китай всё чаще называют угрозой и демонизируют. Говорят о технологической экспансии; о долговых ловушках; о геополитических амбициях; о государственном капитализме. Но редко задают более неудобный вопрос: почему Китай вообще оказался способен бросить вызов Западу? Ответ значительно проще, чем принято считать. КНР доказала, что существует успешная альтернатива неолиберальной модели. Именно это вызывает наибольшее беспокойство. Потому что последние сорок лет всему миру говорили: нет альтернативы. Однако крупнейшее экономическое чудо XXI века произошло именно там, где не стали следовать большинству рекомендаций Вашингтонского консенсуса.

Одним из главных отличий Китая стало отношение к участию государства. Неолиберальная теория утверждает: оно всегда менее эффективно, чем свободный рынок. Китай доказал обратное. Государство определяло: приоритетные отрасли; промышленную политику; научные исследования; кредитную политику; инфраструктурные инвестиции. Государственные банки кредитовали промышленность. Государственные корпорации строили инфраструктуру. Государство координировало технологическое развитие. Рынок существовал, но он работал внутри стратегических рамок, задаваемых государством.

Самое принципиальное различие между двумя моделями касается ответа на один вопрос: что создаёт богатство? Вашингтонский консенсус постепенно сместил акцент в сторону финансов. Прибыль всё чаще стала формироваться через финансовые активы; фондовые рынки; недвижимость; обслуживание капитала; финансовые услуги. Пекинский консенсус сделал противоположный выбор. Источником богатства была признана промышленность. Поэтому КНР последовательно инвестировала в заводы; инженеров; научные исследования; транспорт; энергетику; производственные цепочки. Не случайно сегодня Китай является крупнейшей производственной экономикой мира. Именно производство остаётся главным источником его геоэкономической силы.

Универсальных рецептов не существует

В последние двадцать лет Казахстан неоднократно демонстрировал высокие темпы роста ВВП. Однако структура экономики изменилась в значительно меньшей степени. Основной экспорт по-прежнему формируют сырьевые товары. Высокотехнологичный экспорт остаётся ограниченным. Доля сложной переработки растёт медленно. Производительность труда в обрабатывающей промышленности всё ещё существенно ниже, чем в ведущих индустриальных странах, так как не происходит масштабного усложнения экономики. Это означает, что продолжается экстенсивная эксплуатация наших национальных ресурсов и их хищническое разграбление.

История окончательно разрушила миф о существовании универсальной модели развития. Развитые страны сами никогда не становились богатыми исключительно благодаря свободному рынку. США активно использовали промышленную политику ещё со времён Александра Гамильтона. Германия — со времён Фридриха Листа. Япония — через MITI (Министерство международной торговли и промышленности). Южная Корея — через государственные банки и экспортную индустриализацию. Китай лишь продолжил эту традицию в новых условиях. Потому вопрос уже не звучит как «рынок или государство». Вопрос звучит иначе: какое государство? Государство-рантье? Или государство развития?

Из этого вовсе не следует, что Казахстан должен механически копировать модель, взятую на вооружение большим восточным соседом. Казахстану нужен не китайский путь, а собственная стратегия развития. Тем более что Китай развивался в уникальных исторических, демографических и институциональных условиях. Однако его опыт демонстрирует принципиально важную вещь: успешная модернизация невозможна без активной роли государства, долгосрочной промышленной политики, развития национальной финансовой системы, инвестиций в технологии и в человеческий капитал.

Главный урок Пекинского консенсуса состоит не в том, что существует готовый рецепт для всех стран. Он заключается в другом: ни одна страна не стала богатой, полагаясь исключительно на свободный рынок и экспорт сырья. Для Казахстана это означает необходимость отказаться от догмы, что экономическое развитие автоматически придёт благодаря приватизации, либерализации и притоку иностранного капитала. Эти инструменты могут быть полезны, но они не заменят стратегию целенаправленной индустриализации.

Если наша страна хочет выйти из положения сырьевой периферии и стать полноценным участником мировой индустриальной экономики, то ей необходим собственный «Астанинский консенсус» — национальная модель развития, основанная на активном государстве развития, ре-индустриализации, технологическом суверенитете, долгосрочном планировании и социальной справедливости.

Сегодня спор между Вашингтонским и Пекинским консенсусами — это уже не академическая дискуссия. Это спор о том, каким будет место Казахстана в XXI веке: останется ли он поставщиком сырья для мирового рынка или станет государством, которое самостоятельно создаёт технологии, промышленность и высокую добавленную стоимость. Именно этот выбор определит не только темпы экономического роста, но и качество жизни будущих поколений.

— Виталий Васильевич, какой диагноз вы бы поставили рынку недвижимости сегодня?

— Действительно, сегодня можно услышать диаметрально противоположные оценки рынка: кто-то говорит о продолжении роста, кто-то, напротив, о начале снижения цен. Но рынок лучше оценивать не по ощущениям, а по цифрам. Причем наиболее объективно общую ситуацию отражают Алматы и Астана, поскольку эти два города, согласно официальной статистике, формируют около 40% всех сделок купли-продажи жилья в стране.

Так вот, по итогам первого полугодия 2026-го количество зарегистрированных сделок в Казахстане сократилось на 4,2% по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. В Астане снижение составило около 3%, в Алматы - почти 8%.

Наиболее тревожный сигнал – динамика последних двух месяцев. В Алматы в мае количество сделок оказалось меньше прошлогоднего уровня на 31%. После резкого снижения активности в июне рынок мегаполиса продемонстрировал восстановление количества сделок относительно аналогичного месяца прошлого года. Однако одного благоприятного месяца недостаточно, чтобы говорить о развороте тренда. По итогам первого полугодия рынок все равно остается в отрицательной зоне (−7,8%), а это означает, что устойчивого восстановления спроса пока не произошло.

Если добавить к этому снижение покупательской способности населения, его высокую закредитованность, рост стоимости жизни и рекордные цены на жилье, то текущую ситуацию я бы охарактеризовал как затяжную стагнацию. И пока предпосылок для быстрого восстановления рынка я не вижу.

— Какие факторы оказывают сейчас наибольшее влияние на рынок недвижимости?

— На мой взгляд, сильное влияние на рынок оказывают фундаментальные экономические процессы.

Первый фактор - налоговые изменения. Они затрагивают, прежде всего, малый и средний бизнес, который является одним из основных источников доходов населения. При росте налоговой нагрузки на бизнес снижается прибыль, сокращаются инвестиции и потребительские расходы. Это постепенно отражается и на рынке недвижимости.

Второй фактор - снижение реальной покупательской способности населения. Формально доходы растут, но реальные расходы растут быстрее. Разрыв между инфляцией и доходами заставляет людей откладывать крупные покупки на потом.

Третий фактор - высокая стоимость жилья. Алматы остается самым дорогим рынком недвижимости в Казахстане. Для многих семей покупка собственной квартиры становится практически недостижимой целью: при текущем уровне доходов на нее пришлось бы копить 15–20 лет.

Все это приводит к сокращению количества сделок и увеличению срока принятия решения о покупке.

— Насколько реалистичен для Казахстана китайский сценарий - затяжной спад после строительного бума, о чем заговорили некоторые эксперты?

— Считаю такой сценарий в Казахстане маловероятным. Китайский кризис во многом стал следствием масштабной государственной поддержки строительной отрасли. В экономику были направлены огромные объемы дешевых денег, что привело к возведению значительно большего объема жилья, чем требовал реальный спрос.

В Казахстане таких финансовых возможностей у государства нет. Да, оно продолжит поддерживать строительную отрасль, запускать ипотечные программы и стимулировать спрос, но масштаб этой поддержки несопоставим с китайским.

Кроме того, после завершения программы использования пенсионных накоплений рынок уже лишился одного из крупнейших драйверов роста последних лет.

При этом застройщики тоже находятся под серьезным давлением. Себестоимость строительства продолжает расти: дорожают стройматериалы, особенно металл и бетон, инженерные системы и рабочая сила. Поэтому возможности существенно снизить цены у большинства компаний ограничены.

Вместо этого многие девелоперы смещают фокус в более дорогие проекты, где можно сохранить более высокую рентабельность бизнеса.

— Остается ли недвижимость привлекательным инвестиционным инструментом? Что бы вы порекомендовали гражданам в этой связи?

— Если говорить о краткосрочных инвестициях, то сегодня мой ответ категоричен - нет. Сейчас даже покупка объекта с дисконтом 10–15% далеко не гарантирует получения прибыли через год. Поэтому большинству инвесторов я рекомендую не рассчитывать на быстрый рост стоимости недвижимости.

Если рассматривать инвестиции, то исключительно с горизонтом 5–10 лет. За этот период рынок, скорее всего, пройдет полный цикл восстановления, и недвижимость снова сможет показать хорошую доходность.

Если же говорить о сохранении капитала в краткосрочной перспективе, то сегодня существуют более привлекательные альтернативы. Банковские депозиты позволяют получать доходность до 20% годовых в тенге, а альтернативные финансовые инструменты - порядка 25–27% годовых. При этом ликвидность таких инструментов значительно выше, чем у недвижимости.

— Какими, по вашим прогнозам, будут рынок и цены к концу 2026 года?

— Я не ожидаю резкого снижения номинальных цен. Однако важно понимать разницу между ценой объявления и ценой реальной сделки. Уже сегодня большинство сделок заключается с дисконтом не менее 10% относительно первоначальной цены продавца. Это фактически означает, что рынок уже корректируется, хотя статистика цен этого не показывает.

Также я не разделяю слишком оптимистичных прогнозов относительно быстрого восстановления рынка. Экономика сегодня не демонстрирует достаточных драйверов роста доходов населения, а без этого сложно ожидать устойчивого увеличения спроса на жилье.

Летом традиционно наблюдается сезонное затишье. Многие продавцы рассчитывают на оживление осенью. Вероятнее всего, в сентябре–октябре действительно произойдет краткосрочный рост активности за счет покупателей, которые откладывали сделки. Но впоследствии рынок вновь столкнется с фундаментальной проблемой - отсутствием новых источников спроса.

Основная часть покупателей, которые ожидали повышения цен из-за изменений налогового законодательства, роста курса доллара и других факторов, уже вышла на рынок в конце 2025 года. Повторения такого эффекта я не ожидаю.

Мой прогноз заключается в том, что по итогам текущего года объем рынка недвижимости окажется примерно на 15–20% ниже уровня прошлого, а сам рынок продолжит оставаться в стадии затяжной стагнации, где преимущество будет находиться уже не на стороне продавца, а на стороне покупателя.

Николай Кузьмин, политолог

Сегодня «тюркский мир» – это не просто обобщенная формула для всех тюркоязычных стран и народов (или подпись под географической картой), а международный проект со своей стратегией развития. Юридически он был оформлен в ноябре 2021 года на саммите в Стамбуле, где был принят концептуальный документ под названием «Turkic World Vision – 2040» (Видение тюркского мира – 2040), а Тюркский совет был преобразован в Организацию тюркских государств.

Истоки тюркского «видения», равно как и саудовского, и всех прочих «видений» лежат в сфере корпоративного менеджмента (видение и миссия – первое, что мы видим, зайдя на сайт любой компании). Поэтому попробуем взглянуть на ОТГ как на АО «Тюркский мир». Заодно позаимствуем из глоссария корпоративного управления еще один термин – стейкхолдеры. Мы будем понимать под ними все заинтересованные стороны, которые не являются частью тюркского мира, но от позиции и действий которых зависит многое, в том числе и будущее этого проекта.

Поскольку превращение этнокультурного термина в официальную идеологию международной организации происходило постепенно, все заинтересованные стороны не просто наблюдали за этим процессом, но и время от времени его корректировали – выстраивали барьеры, чертили «красные линии» и предлагали альтернативы. Посмотрим, кто, как и на каких направлениях ограничивал развитие этого проекта, кто подобно мастерам бонсая ограничивал рост корней и обрезал ветки могучего тюркского дерева. Несколько видоизменив знаменитую формулу коммуникации Лассуэлла, попытаемся понять, кто обрезал, что, кому, при помощи каких инструментов и с каким эффектом.

Обрезанные ветки

Самым активным стейкхолдером АО «Тюркский мир» следует признать Евросоюз. Брюссель всегда вмешивался в работу ОТГ и оказывал политическое давление на ее отдельных участников. Это давление, как мы уже писали, связано с вопросом Северного Кипра, точнее, с попытками Турции легализовать Турецкую Республику Северный Кипр через участие в работе Организации тюркских государств.

Главный объект давления – страны Центральной Азии, для которых Евросоюз является важным торговым партнером и инвестором. Немаловажно и то, что именно в Европе наша деловая и управленческая элита предпочитает хранить свои трудовые сбережения. Поэтому призывы Брюсселя воздержаться от признания Северного Кипра в наших столицах встречают с пониманием, а рассказы турецкого президента о том, как невыносимо страдают кипрские братья под тяжестью международных санкций, у нас пропускают мимо ушей.

Максимум, чего добилась Турция, – это предоставление ТРСК статуса наблюдателя в непонятном качестве, потому как на признание Северного Кипра до сих пор ни одна страна не решилась.

Российская Федерация – самый важный стейкхолдер, в ее составе есть несколько субъектов с преобладающим тюркским населением (татары, башкиры, якуты и другие), без которых тюркский мир будет явно неполным.

Россия не препятствует развитию тюркской культурной интеграции и праздникам тюркского мира, она лишь требует, чтобы весь этот процесс не принимал антироссийскую направленность. Пантюркизм в Москве воспринимается как угроза национальной безопасности, и борьба с ним всегда была и остается обязательным элементом российской политики в Центральной Азии. Участие тюркоязычных регионов РФ в ОТГ ограничено областью культуры (ТЮРКСОЙ), да и то лишь в статусе наблюдателей. При этом Кремль продвигает свою модель тюркского мира, центром которого является Алтай.

Россия – ключевой торговый партнер для всех членов ОТГ. Турция импортирует 90% энергоресурсов, при этом 37% газа и 60% нефти в прошлом году она покупала у РФ. Товарооборот России со странами ЦА в 2025 году приблизился, по словам Сергея Лаврова, к 50 миллиардам долларов, с Азербайджаном он составил 4,92 миллиарда. Критически важными остаются для некоторых стран региона и денежные переводы из России от трудовых мигрантов.

Результат – отказ Казахстана от геополитического измерения тюркского мира, о чем прямо заявил президент Токаев на Туркестанском саммите. В Бишкеке и Ташкенте нашу позицию полностью разделяют и поддерживают. У Баку прямо противоположная позиция, что неудивительно, учитывая сложные отношения с Москвой и очень близкие – с Анкарой.

Самым жестким стейкхолдером является Китай. Европа и Россия вполне успешно работали со странами Центральной Азии, но при этом Турция свою позицию по Северному Кипру не меняла и от геополитических амбиций не отказывалась. А вот Китай добился того, что тема солидарности с уйгурами Синьцзяна исчезла из политической повестки и Турции, и стран ЦА, и Организации тюркских государств.

В 2009 году Эрдоган, в ту пору премьер-министр, громко заявлял о геноциде уйгуров, а на улицах турецких городов проходили массовые демонстрации в поддержку «уйгурских братьев». Сегодня же в Турции про права уйгуров забыли, более того, турецкие власти все чаще депортируют уйгурских беженцев в Китай. Похожим образом, только в гораздо более скромных масштабах, развивалась ситуация и в странах ЦА.

В прошлом году, рассказывая про саммит ОТГ в Будапеште, мы отмечали, что главный торговый партнер Турции – ЕС. На него приходились 41% турецкого экспорта и 32,1% турецкого импорта. По данным Евростата, объем двусторонней торговли в 2024-м превысил 210 млрд. евро. За прошедший год зависимость Турции от ЕС усилилась. Товарооборот по его итогам вырос до 217,6 млрд. долларов, при этом доля ЕС в турецком экспорте увеличилась до 42,7%, доля в импорте – до 35,3%.

Китай постепенно занял второе место в качестве торгового партнера и инвестора, однако важнее повышение уровня политического диалога между Анкарой и Пекином. При этом отношение европейцев (и отдельных политиков, и целых институтов ЕС) к внутренней и внешней политике Анкары довольно скептическое, что вынуждает Эрдогана искать политической поддержки у Пекина, и за такую поддержку Турция готова платить.

Все эти ограничения со стороны стейкхолдеров отразились и на программном документе «Turkic World Vision – 2040». Особенно впечатляет обрезанный до трех небольших предложений раздел «Сотрудничество в сфере безопасности».

Почему эти обрезания не вызывали протеста в столицах тюркского мира? Отчасти потому, что тюркское братство отступало перед прагматизмом, то есть принципом, суть которого выражена словами современной песенки «за деньги – да».

Кроме того, АО «Тюркский мир» всегда был личным проектом Реджепа Эрдогана. После прихода к власти оппозиции или просто нового поколения турецких политиков Анкара, видимо, сделает выбор в пользу Европы. Заметим, что и у нас это был персональный проект первого президента, которого не случайно называли архитектором тюркской интеграции. Интеграционная архитектура была довольно эклектичной, предлагалось, в частности, объединение евразийской и тюркской интеграции. Кульминацией стало присвоение Нурсултану Назарбаеву в 2019 году статуса пожизненного почетного президента Тюркского совета.

Сегодня Казахстан позиционирует себя наследником Улуса Джучи, данниками которого были и Румский султанат, и Владимиро-Суздальское княжество. Тоже своего рода совмещение тюркской и евразийской интеграции, но, как говорится, есть нюанс.

Проект по ликвидации ОТГ

20 апреля в Вашингтоне на Капитолийском холме состоялась презентация инициативы Silk Seven Plus (S+). Среди ее авторов – хорошо знакомый казахстанским экспертам Фредерик Стар, автор концепции Большой Центральной Азии, о которой мы в последние годы как-то подзабыли. Что ж, новое – это хорошо забытое старое.

Организовавший презентацию вашингтонский «мозговой центр» New Lines Institute for Strategy and Policy заявляет, что это рамочная программа, направленная на углубление региональной интеграции в Центральной Азии и расширение связей с мировыми рынками. Silk (шелковый) – это, конечно, отсылка к Великому шелковому пути, но также и к стратегии «Новый шелковый путь», которую 15 лет назад пыталась реализовать администрация Барака Обамы. Суть этой стратегии заключалась в перекладывании на страны ЦА ответственности за Афганистан.

Seven (семь) – это пять стран ЦА, Афганистан и Пакистан. Plus (плюс) относится к соседям «семерки», которые в дальнейшем к ней в той или иной форме присоединятся. Как можно понять из краткой презентации этой инициативы, первый претендент на такое присоединение – это Азербайджан. Кстати, к Центральной Азии он уже присоединился.

По мнению авторов S+, реализация проекта выгодна как Соединенным Штатам, так и «семерке». США получат доступ к критическим минералам, а страны региона – независимость от Москвы и Пекина.

Содержательное наполнение этой инициативы – повторение того, что пять лет назад, в июле 2021 года, было сказано в Ташкенте на международной конференции под названием «Центральная и Южная Азия: региональная взаимосвязанность. Вызовы и возможности», в которой приняли участие министры иностранных дел, премьер-министры и президенты из разных стран. Говорили о проектах по экономическому развитию регионов, о трубопроводах и дорогах, инвестициях и портах. Естественным союзником американцев в этом проекте выступает Узбекистан. Мы как хозяева Регионального центра ООН по целям устойчивого развития для Центральной Азии и Афганистана тоже не можем оставаться в стороне. Впрочем, и пять, и десять, и пятнадцать лет назад все мечты о взаимосвязанности мега-региона разбивались об Афганистан, где политическая нестабильность остается самым постоянным фактором.

К продвижению инициативы в экспертные массы подключился Гудзоновский институт (Hudson Institute). Его эксперты задались вопросом: нужна ли новая структура, если уже есть Организация тюркских государств? Ответ авторов S+ был таким: сама концепция тюркского мира ориентирована на интересы Турции и исключает возможность включения в него Афганистана, Пакистана или Ирана. То есть изначально ограничивает возможности Вашингтона по созданию в регионе проамериканского блока по модели «ось и спицы» (hub and spokes).

Эксперты с берегов Гудзона считают, что ОТГ и S+ могут не конкурировать, а взаимно дополнять друг друга. Вполне возможно, что так и будет, но только после очередного обрезания веток тюркского дерева – на этот раз экономических. Чего у нас никто не сможет отнять – это саммитов и форумов с взаимными награждениями, выбором культурных и иных столиц тюркского мира, красивыми и добрыми словами в адрес друг друга, воспоминаниями о великом прошлом и верой в не менее великое будущее.

Азартные игры давно вышли за пределы развлекательной сферы. В международных исследованиях они рассматриваются как фактор риска для здоровья, семейных отношений, личного финансового благополучия и общественной безопасности. Для Казахстана эта тема особенно важна из-за роста нелегальных онлайн-площадок, доступности ставок и слабой видимости проблемы в официальной статистике.

Глобальный масштаб игровой зависимости

По данным Всемирной организации здравоохранения, около 1,2% взрослого населения планеты имеют игровое расстройство. ВОЗ также указывает на то, что 5,5% женщин и 11,9% мужчин в мире сталкиваются с тем или иным вредом от азартных игр. Среди последствий названы финансовый стресс, распад отношений, семейное насилие, ухудшение психического здоровья, преступления ради получения дохода и коррупционные риски. По оценке отраслевых аналитиков, которую приводит ВОЗ, глобальная выручка игорной индустрии может достичь 700 млрд долларов к 2028 году.

Глобальный обзор, опубликованный в журнале «The Lancet Public Health» в 2024-м, показывает более широкую картину участия в азартных играх. Исследование основано на 380 репрезентативных выборках, охватывающих 68 стран и территорий. Согласно приведенным в нем данным, за 12 месяцев, предшествовавших опросу, в азартных играх участвовали 46,2% взрослых и 17,9% подростков. Среди взрослых 8,7% были отнесены к группе риска, а 1,41% соответствовали критериям расстройства, связанного с азартными играми. Среди игроков онлайн-казино и слотов этот показатель достигал 15,8%.

В Казахстане проблема признана на государственном уровне. Комплексный план по противодействию незаконному игорному бизнесу и лудомании на 2024-2026 годы был утвержден постановлением правительства от 31 мая 2024 года. План состоит из четырех направлений и предусматривает 28 мероприятий. Одно из направлений связано с профилактикой лудомании.

В прошлом году Министерство туризма и спорта РК опубликовало данные республиканского социологического исследования. Массовый опрос охватил 5 998 граждан из всех регионов страны, дополнительно были проведены интервью с 20 экспертами. В документе указано расчетное количество граждан, регулярно участвующих в азартных играх. Распределение по их видам выглядит так: интернет-казино, запрещенные в Казахстане, – 484 055; нелицензированные букмекерские конторы – 494 019 человек.

Дополнительную эмпирическую основу дает аналитический доклад «Феномен лудомании в Казахстане и факторы, способствующие его развитию», подготовленный в 2024 году по заказу Esbol Qory с участием научно-исследовательского центра «Жастар». В исследовании использованы кабинетный анализ, экспертные интервью, глубинные интервью с людьми, проходившими или завершившими реабилитацию, а также анализ социальных сетей. В методологии указано, что данные по соцсетям предоставила компания AiMap; изучались аккаунты, подписанные на ресурсы, которые связаны с азартными играми, пари, прогнозами, казино и лотереями.

По данным авторов доклада, в соцсети «ВКонтакте» были выявлены 1 462 744 казахстанских аккаунта, подписанных хотя бы на один тематический ресурс, связанный с азартными играми. В Instagram зафиксированы 1 731 532 аккаунта. Среди пользователей «ВКонтакте» 517 тысяч были младше 30 лет. Авторы подчеркивают, что факт подписки не всегда говорит о наличии зависимости у человека, но может указывать на риск ее появления.

Эти данные не заменяют медицинскую статистику и не отражают реальное число зависимых. Один человек может иметь несколько аккаунтов, часть их может быть неактивной, а региональная привязка зависит от методики исследования. Однако такая база позволяет увидеть онлайн-вовлеченность, которая часто остается вне уголовной и медицинской статистики.

В каких регионах больше игроманов

Если брать в абсолютных цифрах, то вполне закономерно лидируют крупные города. По данным авторов доклада от НИЦ «Жастар», больше всего аккаунтов, подписанных на тематические ресурсы во «ВКонтакте», приходится на Алматы - 289 608, Шымкент - 165 138 и Астану - 143 645. Далее идут Жамбылская область - 72 920, Карагандинская - 66 276, Актюбинская - 59 223, Кызылординская - 59 016, Мангистауская - 55 993, Атырауская - 47 949, Туркестанская - 46 903.

Однако абсолютные цифры плохо подходят для сравнения регионов. В городах республиканского значения больше жителей и выше цифровая активность. Поэтому сопоставительный анализ требует использования такого показателя, как количество тематических аккаунтов в расчете, скажем, на каждые 100 жителей. Если принять во внимание официальные данные Бюро национальной статистики о численности населения по состоянию на 1 января 2024 года, то «топ-10» будет выглядеть так:

Интересно, как поменялся расклад – сразу после тройки лидеров, в которую по-прежнему входят города республиканского значения, теперь располагается Мангистауская область. В верхней части рейтинга оказываются также Кызылординская, Атырауская, Западно-Казахстанская и Актюбинская области.

Повторяем: это, конечно, не статистика зависимости. Полученные цифры отражают число аккаунтов, связанных с тематическими подписками. Поэтому корректнее говорить о заметной онлайн-вовлеченности, которая требует дополнительного изучения.

Почему Западный Казахстан?

Причины могут быть разные. Среди факторов, которые нуждаются в проверке, следует назвать высокую долю мужской занятости вахтовой работой, длительное пребывание вне семьи, стрессы, цифровую доступность азартных игр и активность нелегального онлайн-сегмента. Эти обстоятельства не объясняют всю картину целиком, но помогают понять, почему профилактику лудомании нельзя ограничивать крупными городами.

Для индустриальных регионов эта тема имеет не только личное измерение. Игровая зависимость отражается на семейном бюджете, уровне доверия внутри семьи, психологическом состоянии человека и его поведении в коллективе, она может усиливать личное напряжение и повышать уязвимость человека перед обещаниями быстрых решений.

Слепая зона статистики

Официальная уголовная статистика, касающаяся статьи 307 УК РК, фиксирует зарегистрированные дела об организации незаконного игорного бизнеса. Она не отражает скрытую вовлеченность, семейные последствия, финансовое истощение и влияние нелегальных цифровых площадок. Поэтому данные социальных сетей, при всех методологических ограничениях, важны как дополнительный источник для оценки риска.

Профилактика должна быть приближена к тем местам, где человек живет и работает. Для регионов с промышленной занятостью это означает анонимные консультации, работу с семьями, разъяснение механизма самоограничения, участие психологов, профсоюзов, работодателей и местных исполнительных органов.

Государственные инструменты уже предусмотрены. Министерство туризма и спорта сообщает о мерах профилактики, включая работу с образовательными учреждениями, молодежью и религиозными объединениями. Однако на региональном уровне требуется более точная диагностика, и одной уголовной статистики для этого недостаточно.

Лудомания становится опасной, когда ее замечают слишком поздно. Международный опыт говорит о рисках для здоровья и семей. Казахстанские исследования фиксируют значительную вовлеченность граждан в незаконные и нелицензированные формы азартных игр. Региональный анализ данных по соцсетям, учитывающий численность населения в каждой из областей, показывает, что в некоторых из них ситуация может быть более тревожной, чем кажется при знакомстве с абсолютными цифрами.

Это не повод для стигматизации того или региона, а скорее сигнал к необходимости усиления профилактической работы. Если проблему видно через цифровую вовлеченность и экспертные наблюдения, то работать над ее решением нужно до того, как она проявится через уголовные дела, семейные кризисы и напряжение в трудовых коллективах.

Спортивный принцип – в жертву географическому

Увеличение количества стран-участниц чемпионата мира было воспринято международной футбольной общественностью неоднозначно. Руководство ФИФА упрекают в том, что погоня за дополнительными доходами (чем больше команд и игр, тем больше зрителей, телетрансляций, выручки от рекламы и продажи билетов) привела к появлению на ЧМ целой группы национальных сборных, не соответствующих высокому статусу турнира, и соответственно к снижению общего уровня конкуренции.

В стремлении к росту доходов нет ничего плохого, тем более что часть их направляется на подъем футбола в бедных и развивающихся государствах. Проблема в другом. При расширении формата чемпионата мира ФИФА принесла спортивный принцип в жертву чисто географическому. Вероятно, это произошло под влиянием представителей тех континентальных конфедераций (азиатской АФК, африканской КАФ, северо- и центральноамериканской КОНКАКАФ): они объединяют более чем две трети стран-членов ФИФА и при голосовании имеют значительное численное превосходство над главными мировыми центрами футбола, к коим относятся Европа и Южная Америка.

Приведем лишь один аргумент в пользу последнего утверждения. На всех 23-х чемпионатах мира, включая нынешний, в полуфинальных матчах участвовали 18 разных европейских сборных, включая уже не существующие советскую, югославскую, чехословацкую. В общей сложности они 66 раз добирались до этого раунда. Южноамериканцам подобное удавалось 23 раза. Тогда как футболисты со всех других континентов (материков) лишь трижды оказывались в топ-4 – это «звездно-полосатые» американцы на первом в истории чемпионате почти вековой давности, который сложно назвать полноценным, южнокорейцы на домашнем для себя ЧМ-2002 при скандально-предвзятом судействе в их пользу и марокканцы на ЧМ-2022.

В период, когда чемпионаты мира собирали по 16 команд, Европа получала почти две трети мест. После перехода на формат с 24 сборными ее доля уменьшилась, однако всё еще составляла более половины. Скажем, на ЧМ-1994, который, как и нынешний, принимали Соединенные Штаты, поехали 13 национальных дружин, отобравшихся от УЕФА.

А вот при увеличении числа команд-участниц до 32-х Европу откровенно «прокатили»: так, в 2014-м и 2022-м ее представляли те же 13 национальных сборных, в 2018-м – 14 (добавилась хозяйка турнира, в роли которой выступила Россия). Оказалась она обделенной по сравнению с другими континентами и при последнем расширении формата. Если в целом количество квот возросло в полтора раза, с 32-х до 48, а, например, африканская – вдвое, то Европа получила лишь на четверть больше, чем прежде: было 13, стало 16.

За последние полвека доля Европы в составе команд-участниц ЧМ упала с 62,3 до 33,3 процента, или чуть ли не вдвое, а Южной Америки – с 18,8 до 12,5. Зато доля Африки благодаря постоянному расширению формата чемпионата увеличилась до 20,8, Азии – до 18,8, Северной и Центральной Америки – до 12,5, хотя когда-то применительно к каждому из этих трех континентов (материков) она составляла лишь 6,3 процента. И, как наглядно показывают результаты нынешнего чемпионата, тот принцип распределения квот, к которому сегодня пришла ФИФА, сильно контрастирует с реальным соотношением сил в современном мировом футболе.

Результаты говорят сами за себя

Взять КОНКАКАФ. Она получила шесть гарантированных мест не только потому, что три входящие нее страны принимали нынешний турнир, – столько же собираются выделить ей и на следующий ЧМ-2030, который пройдет за пределами этой зоны. Да, в Северной и Центральной Америке, включая бассейн Карибского моря с его многочисленными островами, насчитывается порядка сорока государственных образований, включая так называемые зависимые территории, которые являются членами ФИФА. Но они в основном мелкие, и названия многих из них большей части человечества неизвестны. Конкурентоспособных сборных там меньше, чем пальцев на одной руке, и даже они не хватают звезд с неба. А вот какие результаты показали на нынешнем ЧМ команды Панамы, Гаити и Кюрасао: одно очко на всех из 27 возможных, общая разница забитых и пропущенных мячей 3-21. Чем они обогатили чемпионат? Заслуживал ли этот регион шести «железных» квот и возможности побороться еще за одну (футболисты Ямайки и Суринама участвовали в межконтинентальных стыковых матчах)?

В Азии сильных национальных сборных если и больше, то ненамного. К ним можно отнести японскую, южнокорейскую, иранскую и приписанную к этой зоне австралийскую. Они, особенно первая, демонстрируют футбол, похожий на современный, и потому имели шансы пробиться в «плэй-офф» ЧМ. Все остальные, а это арабские (Ирак, Катар, Иордания, Саудовская Аравия) плюс узбекская – при всех теплых чувствах к нашим соседям – выглядели явным слабым звеном на этом турнире. Три из них не набрали ни одного очка, четвертая была разгромлена (0:6) средненькой командой Канады, пятая тоже ничем не запомнилась. Можно сказать, что больше половины представителей Желтого континента (5 из 9) не соответствовали высоким требованиям чемпионата мира.

Куда лучше проявили себя африканские сборные, которые еще и привнесли свою изюминку. А приехавшие из Кабо-Верде, Египта, Сенегала, ДР Конго и вовсе завоевали симпатии многочисленных болельщиков, дав бой грандам и став соавторами увлекательнейших спортивных драм. Но с точки зрения результата, который был, есть и будет главным мерилом, им до европейцев еще очень далеко. Потолком для подавляющего большинства из них стал выход из групп в 1/16 финала, а дальше, когда пришлось биться с соперниками посильнее, сказался более высокий класс последних. Если в первом раунде «плэй-офф» соотношение африканских и европейских команд было почти равным (9 против 10), то к 1/4 финала оно кардинально изменилось – 1 против 6. Что-то подобное мы наблюдали и на предыдущих ЧМ.

К слову, единственная африканская сборная, которая и на прошлом, и на нынешнем чемпионатах мира вошла в топ-8, таковой является лишь формально. В гораздо большей степени ее можно назвать европейской. Из 26 парней, включенных в заявку команды Марокко, 17, или две трети, родились, выросли и получили игроцкое образование в таких странах с очень сильными футбольными школами, как Испания (6), Франция (5), Нидерланды (3) и Бельгия (3), куда когда-то эмигрировали их родители. Мало того, 8 из этих 17 выступали за юношеские и молодежные сборные названных государств Евросоюза, но потом все-таки решили защищать цвета страны предков (среди них вполне мог оказаться, скажем, и Ламин Ямаль, одна из главных «звезд» современного футбола: его отец – тоже марокканец). Благодаря такой выучке 15 футболистов, представляющих ныне Марокко, получили приглашения от клубов пяти сильнейших лиг Старого света – английской, испанской, немецкой, итальянской и французской. Именно они делают сегодня погоду в национальной дружине.

Начнет ли УЕФА защищать свои интересы?

Выходит, что в сумме около десятка команд попали на ЧМ «не по рангу», а лишь в силу своей географической принадлежности. В то же время за бортом турнира осталась большая группа более сильных сборных из европейских стран – Италии, Дании, Польши, Уэльса, Венгрии, Словакии, Украины, Сербии, Румынии, Ирландии… Да и некоторые южноамериканские из числа не отобравшихся на чемпионат куда конкурентоспособнее, чем многие представители Желтого континента или КОНКАКАФ. И если бы футбольный Казахстан сегодня имел азиатскую прописку, то у нашей команды было бы гораздо больше шансов на участие в ЧМ.

Сказанное выше не следует рассматривать как призыв к уходу из УЕФА и возвращению в лоно АФК, раз оттуда легче квалифицироваться. Речь о другом: система распределения квот должна строиться с учетом, прежде всего, реального межконтинентального соотношения сил. Лишь в этом случае она обеспечит достижение двух главных целей: первая из них – справедливый отбор участников ЧМ, вторая – максимально возможный уровень конкуренции на самом турнире. Ее можно и даже нужно корректировать после каждого чемпионата, основываясь на его результатах – среднем количестве очков, набранных представителями каждой конфедерации на групповом этапе, доле каждого континента среди участников разных стадий «плэй-офф»…

Возможно использование такого механизма в комбинации с рейтингом ФИФА. Да, в этом плане последний не вполне объективен, поскольку на него значительное влияние оказывают исходы матчей, проводимых на внутриконтинентальных турнирах, но именно в сочетании с итогами ЧМ он может быть задействован. Кстати, накануне начала нынешнего чемпионата мира в топ-48 этого рейтинга FIFA Ranking. 2026-06-11 - Soccer365 входили 25 европейских сборных, 9 африканских, 6 южноамериканских, 4 азиатские и 4 из КОНКАКАФ. Если же вычесть Россию (35-я позиция), находящуюся с 2022 года в «бане», то останутся 24 от УЕФА, а от Южной Америки будет 7 команд. Такое представительство конфедераций на ЧМ выглядело бы куда более справедливым, а уровень конкуренции наверняка оказался бы гораздо выше.

Именно на этом, то есть на существенном увеличении количества квот в соответствии с результатами европейских сборных на чемпионатах мира, с местом и ролью Европы в мировом футболе следовало бы сосредоточить свои усилия руководителям УЕФА и входящих в нее национальных федераций. Однако пока с их стороны серьезных попыток защитить интересы континента не просматривается.

Впрочем, как отмечалось выше, это лишь одно из двух главных условий, выполнение которых позволит сборной Казахстана реально претендовать на участие в ЧМ, и только расширения представительства Европы здесь будет явно недостаточно. Даже если оно составит, допустим, 23-24 команды (как говорится, мечтать не вредно), задача, хотя и облегчится, всё же, скорее всего, останется непосильной. То есть необходимо выполнение и второго ключевого условия, что зависит исключительно от организации футбольного хозяйства в стране, от той политики, которую будет проводить профильная спортивная федерация. Но об этом в следующий раз…

Куат Акижанов, Аналитический центр Spik.kz

В течение последних тридцати лет казахстанцам практически ежедневно внушали одну простую мысль: если экономика растёт, значит, страна развивается. Увеличение валового внутреннего продукта стало своеобразной национальной религией. Любое выступление правительства начинается с процентов роста ВВП, объёмов инвестиций, экспорта или добычи нефти. Чем выше цифры – тем успешнее считается государственная политика. Однако возникает закономерный вопрос: если экономика Казахстана растёт уже более двух десятилетий, почему всё больше семей живут в кредит, а ломбарды становятся одним из самых быстрорастущих сегментов финансового рынка? Этот вопрос гораздо важнее, чем очередной отчёт о росте экономики на несколько процентов. Потому что он заставляет задуматься: что именно растёт?

Когда рост перестаёт означать развитие

На протяжении второй половины XX века экономический рост действительно являлся важнейшим источником повышения благосостояния. Он означал новые рабочие места, повышение производительности труда, увеличение заработных плат и расширение среднего класса. Но в XXI веке эта взаимосвязь всё чаще разрушается. Современный капитализм способен одновременно демонстрировать высокие темпы роста ВВП, рекордные прибыли корпораций и банков – и при этом оставлять большинство населения в состоянии хронической финансовой неустойчивости.

Причина заключается в том, что меняется сама природа роста. Всё большая часть создаваемого богатства концентрируется не в сфере производства, а в финансовом секторе, на рынке недвижимости, в цифровых платформах и у владельцев капитала. Экономика растёт, но выгоды от этого распределяются крайне неравномерно. Потому главный вопрос сегодня звучит иначе: не насколько быстро растёт экономика, а кому принадлежит этот рост?

Казахстанский парадокс: ВВП растёт, ломбарды богатеют

Казахстан стал наглядным примером подобного противоречия. С одной стороны, официальная статистика регулярно сообщает о росте экономики, увеличении инвестиций и экспорта. С другой стороны, финансовое поведение населения говорит о совершенно другой реальности. Согласно данным Агентства по регулированию и развитию финансового рынка, портфель казахстанских ломбардов по итогам 2025-го достиг 417 млрд тенге, увеличившись всего за год на 158 млрд. Ещё более показательной выглядит динамика прибыли: за первый квартал 2026-го ломбарды заработали 54,7 млрд тенге чистой прибыли. За год этот показатель вырос в два раза, а у отдельных организаций — в десять-семнадцать раз.

Это уже не просто успешный бизнес, это симптом. Ломбарды начинают расти быстрее многих отраслей реального сектора. Можно ли считать подобный рост признаком здоровой экономики? Ответ очевиден: нет. Это показатель того, что всё больше казахстанцев вынуждены использовать собственное имущество как последний финансовый резерв. А потому не менее тревожной выглядит другая цифра. По оценкам Бюро национальной статистики, совокупная задолженность казахстанцев перед финансовыми организациями приблизилась к 25 триллионам тенге. Для сравнения: это сумма, сопоставимая с несколькими годовыми бюджетами страны.

В экономической теории увеличение объемов потребительских кредитов иногда рассматривается как свидетельство развития финансового рынка и укрепления доверия к нему. Но в условиях стагнации доходов оно означает совершенно другое. Домохозяйства начинают финансировать не будущее потребление, а текущую жизнь. Кредит перестаёт быть инструментом развития. Он становится способом выживания. Именно поэтому не только левые, но и вообще прогрессивные экономисты справедливо обращают внимание на ещё один тревожный аспект происходящего. Стремительный рост популярности ломбардов свидетельствует о том, что всё больше граждан уже не соответствуют требованиям банков и не могут получить обычные кредиты. Следовательно, это индикатор не экономического процветания, а расширения слоя финансово исключённых граждан.

Экономика без рабочих мест

Разумеется, проблема заключается не в ломбардах. Она гораздо глубже. Валовой внутренний продукт измеряет стоимость произведённых товаров и услуг. Но он практически ничего не говорит о качестве развития общества. Если страна добывает больше нефти, то ВВП растёт. Если увеличиваются расходы на ликвидацию последствий экологических катастроф – ВВП тоже растёт. Если люди чаще болеют и больше тратят на лечение – статистика снова фиксирует экономический рост. Получается парадокс: экономика становится больше, однако это вовсе необязательно может означать улучшение жизни людей. Именно поэтому в многих т.н. развитых странах всё чаще обсуждают необходимость перехода от экономики роста к экономике благополучия.

Главная ошибка современной экономической политики состоит в том, что любой рост автоматически считается положительным. На самом деле гораздо важнее понимать, что именно и как растёт. Если увеличиваются расходы на образование, здравоохранение, науку, общественный транспорт, жилищное строительство и промышленную модернизацию — такой рост создаёт долгосрочные общественные выгоды. Но если быстрее всего растут финансовые спекуляции, потребительская задолженность, прибыль ломбардов, импорт предметов роскоши, стоимость недвижимости, то подобный рост скорее усиливает социальную поляризацию, чем способствует развитию. Поэтому вопрос должен звучать иначе: не «сколько процентов прибавил ВВП», а «какие отрасли формируют этот рост и кто получает его результаты».

Ещё один парадокс современного капитализма заключается в том, что рост перестал автоматически создавать занятость. Даже при расширении производства предприятия всё чаще инвестируют не в новые рабочие места, а в автоматизацию, цифровые технологии и сокращение затрат. В результате возможным становится существование экономики, которая демонстрирует устойчивый рост, но не обеспечивает людям достойную работу. Для Казахстана эта проблема особенно актуальна. Увеличение объема ВВП во многом обеспечивается сырьевым сектором, где производительность высока, но занятость относительно невелика. В то же время обрабатывающая промышленность, способная массово создавать квалифицированные рабочие места, развивается значительно медленнее, чем требует долгосрочная устойчивость экономики.

Казахстану нужна экономика благополучия

Неолиберальная экономическая модель убедила правительства всего мира в том, что главная задача государства – не вмешиваться. Государство должно обеспечивать макроэкономическую стабильность; бороться с инфляцией; снижать бюджетный дефицит; поддерживать инвестиционный климат. Всё остальное якобы сделает рынок. Практика последних десятилетий показала обратное. Рынок прекрасно распределяет прибыль. Но значительно хуже справляется с распределением общественных благ. Он не заинтересован автоматически создавать новые отрасли, развивать фундаментальную науку, инвестировать в человеческий капитал или сокращать региональное неравенство. Поэтому современная промышленная политика невозможна без активного государства – государства-инвестора, координатора и стратегического предпринимателя.

Главный вывод напрашивается сам собой. Казахстану необходимо отказаться от логики, в которой успех измеряется исключительно темпами роста ВВП. Экономическая политика должна отвечать совсем на другие вопросы. Становится ли жильё доступнее? Растут ли реальные доходы большинства населения? Создаются ли высокопроизводительные рабочие места? Снижается ли долговая нагрузка семей? Уменьшается ли имущественное неравенство? Повышается ли качество образования, здравоохранения и городской среды? Именно эти показатели должны стать критериями эффективности государства.

Рост ВВП сам по себе не является ни добром, ни злом. Он – лишь инструмент. Вопрос в том, какой модели развития этот инструмент служит. Если результатом роста становятся рекордные прибыли финансового сектора, взрывное расширение сети ломбардов и увеличение долговой зависимости миллионов домохозяйств, значит, речь идёт не об экономике благополучия, а об экономике финансиализации, где создание стоимости всё чаще уступает место извлечению ренты.

Казахстан стоит перед стратегическим выбором. Либо продолжать измерять успех процентами экономического роста, игнорируя качество жизни большинства граждан, либо перейти к новой модели развития, в центре которой находятся человек, производительный труд, социальная справедливость и структурная модернизация экономики. Именно такой переход — от экономики роста к экономике благополучия – сегодня становится не просто предметом академической дискуссии, а вопросом долгосрочной устойчивости государства и общественного договора между властью и обществом.

Мы продолжаем дискуссию о том, какая сегодня казахстанская молодежь - дает ли она больше поводов для оптимизма или, наоборот, для тревоги. И на этот раз предлагаем взглянуть на нее через языковую призму. А именно - какие языки молодые граждане предпочитают учить и использовать в быту, учебе и неформальном общении. Порассуждать об этой и других тенденциях согласился журналист и преподаватель КазНУ им. аль-Фараби Арман Кудабай.

— Сегодня часто можно услышать мнение, что казахский язык становится модным среди молодежи. В то же время многие считают, что в приоритете у нее именно английский. Арман Актайулы, а что показывают ваши наблюдения? Как на самом деле обстоят дела?

— Да, уровень владения казахским среди молодежи действительно значительно вырос. Сегодня даже в русскоязычных группах можно услышать, как ребята разных национальностей свободно общаются между собой на нем. Все больше студентов-неказахов занимаются его изучением. Поэтому действительно можно говорить о своеобразной моде. Например, молодежи нравится слушать музыку и смотреть фильмы на казахском.

Но я хотел бы особо подчеркнуть: все это происходит доброжелательно, по-дружески, без навязывания и укоров, без «ты обязан» или «почему не говоришь». Молодежь всегда найдет общий язык.

И здесь нельзя не отметить заслугу учителей и преподавателей. Именно им, их ежедневному кропотливому труду, мы обязаны этими изменениями, а не политикам-демагогам, которые зачастую ограничиваются одними разговорами.

С английским ситуация сложнее. Я уже тысячу раз говорил: русский язык наши дети осваивают естественным образом - во дворе, на игровых площадках, в кругу сверстников. Английский же используется в основном на уроках и при общении с иностранцами. Самое главное - по-русски мы думаем, а на английский чаще переводим уже готовую мысль. Это принципиально разные вещи.

Поэтому утверждать, что английский заменил русский - значит, выдавать желаемое за действительное. Даже в домашних библиотеках самых ярых националистов большинство книг по-прежнему на русском, а не на английском.

При этом я заметил одну очень любопытную тенденцию. Увеличивается число девушек, одетых в религиозную одежду (хотя это уже давно никого не удивляет), которые старательно изучают… английский язык. Не арабский и даже не турецкий. Хотя, если помните, именно последний служил одно время проводником новомодных религиозных знаний. Тогда многие связывали распространение хиджабов в Казахстане с турецкими лицеями. Так вот, нынче «мода» на английский захватывает и эту группу.

— Можно ли вообще связывать выбор языка с мировоззрением человека?

— Да, многие мне могут возразить, что этот выбор зависит от желания самих детей. Соглашусь, но с одной оговоркой - сейчас речь идет о глубоко религиозно настроенной молодежи. Эти молодые люди продолжают учиться в высших учебных заведениях, проходят практику в научных институтах и при этом исправно посещают мечети. Сегодня уже привычно видеть студентов разных факультетов нашего университета, ежедневно возвращающихся после богослужений из мечети возле университета Нур-Мубарак. Это как раз к вопросу о том влиянии, о котором мы уже не раз говорили.

— А с чем вы связываете тягу религиозной молодежи к английскому?

— Я пытался разобраться в этой тенденции и пришел к следующим выводам. Прежде всего, абитуриенты последних лет - это как раз подросшее «хиджаб-поколение». Как ни старались власти запретить ношение платков в школах, по всей вероятности, эти потуги так и не увенчались успехом. Регулярно их вижу в школьном дворике по соседству. Наверняка, вы тоже. Похоже, директора многих учебных заведений предпочли закрыть на это глаза, нежели вступать в долгие и мучительные споры с ученицами, а точнее - с их упертыми родителями.

Можно, конечно, предположить, что большинство таких студентов начали изучать английский еще в школе, а в вузе продолжили это делать. Но тот факт, что они довольно-таки свободно, если не сказать профессионально, владеют им, говорит о весьма квалифицированных учителях (вероятно, недешевых репетиторах), поскольку такой уровень чаще не доступен обычным школам. Или же они обучались в дорогих, как у нас говорят, «элитных» лицеях и гимназиях.

В интервью вашему изданию я уже рассказывал об одной такой частной школе, где меня удивило количество мелькавших платочков не только среди учеников, но и преподавателей. На мой вопрос о соблюдении общих правил мне тогда ответили, что у них «другой» подход.

Мой многолетний опыт подсказывает, что столь усердное изучение английского, как и любого другого иностранного языка, обычно связано либо с желанием работать за рубежом (где именно?), либо со стремлением устроиться в иностранную компанию, работающую в Казахстане.

И тут мне тоже многие могут возразить – мол, в западном обществе давно утвердилась толерантность и все мои рассуждения пустые. Возможно. Хотя лично я нахожу в этом и положительный момент, учитывая взаимное культурное влияние. Помните, я рассказывал о девушках в хиджабах, покупавших валентинки к празднику?

— А насколько хорошо представители этой группы молодежи владеют государственным языком?

— Прямо скажем, среди этих ребят довольно много тех, кто откровенно плохо владеет госязыком. Это, между прочим, к теме возвращения к историческим истокам. Многие из них даже на Наурыз не наденут национальные кеудеше (жилеты). Объяснение, на мой взгляд, лежит в той самой концепции уммы - своего рода мусульманского интернационала, единого братства, о чем я не раз вам рассказывал. Там такие элементы, как национальные обряды, обычаи и традиции, зачастую воспринимаются как препятствие религиозному единению.

Отсюда, кстати, и интерес к нетрадиционным для Казахстана течениям, таким как салафизм, со стороны представителей городских (обычно русскоязычных) слоев населения или обеспеченных семей. Удивительно, что во многих таких ячейках языком общения остается, как бы ни было это обидно нашим национал-патриотам, русский. Хотя могу их успокоить - пока еще не арабский.

Несмотря на то, что салафиты нередко апеллируют к историческим истокам, отношение к государственному языку в этих группах остается довольно прохладным. Почему - я уже объяснил. А вот у суфийских течений, наоборот, казахский язык становится своего рода идеологическим инструментом, поэтому именно их чаще относят к националистическим.

При этом важно помнить, что ни одно из этих течений не считается традиционным для Казахстана. Исторически казахи относятся к ханафитскому мазхабу. Поэтому было бы ошибкой сводить все религиозные процессы исключительно к национальным трендам.

— И все-таки – почему не арабский?

— Поймите, английский и арабский - это не просто разные языки. Это разные культуры, разные модели мировосприятия, разные поведенческие кодексы. Если молодым людям удастся гармонично совместить все это в себе, то мы можем только порадоваться. Как говорится, флаг им в руки.

Главное, чтобы не получилось так, как в случае, свидетелем которого мне довелось стать. В автобусе, ехавшем по проспекту аль-Фараби, девчушка в религиозном одеянии, по всей видимости студентка университета Нур-Мубарак, не уступила место пожилой женщине. На замечания пассажиров она вдруг ответила, что за рубежом места в транспорте никому не уступают…

— К каким последствиям, на ваш взгляд, уже приводят или могут привести эти тенденции?

— Отвечу опять-таки примерами. На обложке одного учебного пособия, посвященного казахстанской журналистике, разместили фотографию девушки в хиджабе с телекамерой на плече… Издание выпущено международной организацией, офис которой находится рядом с нашей альма-матер. То есть можно предположить, что у представителей этого уважаемого учреждения, представляющего зарубежный, а в чем-то и интернациональный взгляд, сформировалось именно такое представление о современном Казахстане.

Хотя чему удивляться? В нашей стране, в отличие даже от некоторых южных соседей, увидеть исконно национальные наряды можно разве что на праздниках или театральных подмостках. Чего не скажешь о том же пресловутом арабском платке….

На мой вопрос, кем был Абу Наср аль-Фараби, студент отвечает: «Религиозным деятелем». Спрашиваю, почему он так решил. В ответ слышу: «Так он же изображен на памятнике и на картинах в чалме!»

И приходится едва ли не каждый раз объяснять, что великий учитель Востока никогда не был религиозным деятелем. Он был выдающимся ученым-энциклопедистом и мыслителем. Более того, из-за учения о «Чистом разуме» на его похороны не удосужились прийти муллы.

Если даже некоторые студенты и преподаватели этого не знают, то как можно ожидать правильного понимания от зарубежных гостей?

«...надеюсь, что мои работы, может быть скоро,

а может быть в отдалённом будущем,

дадут обществу горы хлеба и бездну могущества»,

— Константин Циолковский, 1926 год.

Космос - это всё, что есть, было и когда-либо будет. В таких масштабах время видится как безграничным, так и ограниченным. Ведь то, как мы им распоряжаемся, зависит от каждого из нас. Призадумаешься тут. Сначала - о собственном, земном масштабе дел. А затем, оставив скептикам их скепсис, поражаешься - каково это измерить человеческую жизнь масштабами Вселенной или положить её целиком на покорение космоса? Наш сегодняшний собеседник знает ответ. Знакомьтесь, Мухтар Рабатович Аймаханов - космонавт-испытатель, советник ректора и руководитель Центра космических исследований и технологий КазНИТУ им. Сатпаева.

Коллаж: SPIK

Анатомия земного притяжения

— Ваш путь - от родного посёлка Джусалы и алматинского аэроклуба до Черниговского училища и Звёздного городка - пример колоссального профессионального сита. Расскажите – как это было?

— Да, но жесткий отбор - это лишь первый шаг через порог закрытой космической системы, за которым мало кто представляет, какая колоссальная переплавка человека происходит за годы ожидания и подготовки. Снаружи этот процесс часто недооценивают, и видят лишь парадную сторону.

В Центре подготовки космонавтов имени Ю.А. Гагарина я находился с июня 2003 года. Сначала двухлетняя общекосмическая подготовка, госэкзамены на «отлично» и квалификация. Затем спецподготовка в отряде, которая длилась без малого двадцать лет, до декабря 2022 года.

Ну, как уместить в один абзац погружение космонавта в огромный массив данных? Доскональное, до последней гайки, изучение систем транспортного корабля «Союз МС» и орбитального комплекса. Это сотни часов на тренажёрах, где до автоматизма доводятся действия в режиме катастрофы и устранения нештатных ситуаций.

Сюда же добавьте специальную парашютную программу, лётную подготовку на самолётах Л-39, изнуряющие тренировки по выживанию в абсолютно полярных климатогеографических условиях - от глухой зимней тайги до пустыни, регулярные выезды на предприятия ракетно-космической отрасли. И, конечно, полугодовую стажировку в Хьюстоне, в Космическом центре имени Линдона Джонсона NASA.

Это полное переформатирование человека. Ошибочно воспринимать космонавта только как оператора, выполняющего чужие эксперименты на орбите. Космонавт - это кризис-менеджер высочайшей квалификации по многим направлениям, умеющий принимать решения в условиях экстремального стресса. Опыт назначения моих коллег на высшие государственные и руководящие посты - в том числе неоднократное руководство NASA американскими астронавтами - яркое тому подтверждение.

Что касается меня лично, то я готов к выполнению космического полёта хоть завтра. Поддерживаю форму и продолжаю жить в жестком рабочем режиме. К тому же сейчас у меня уникальная ситуация. Я могу выполнить полет по любой программе - будь то через Роскосмос, NASA или на китайскую станцию «Тяньгун» с нашими партнерами.

Парадокс Байконура

— Близость к Байконуру наверняка наложила отпечаток на ваше детство. Поделитесь, как со временем трансформировалось ваше восприятие этого легендарного места?

— Да, я родился в Джусалы - это всего в семидесяти километрах от города. В детстве мы часто бывали в тогдашнем Ленинске. Страна была огромной, единой. Но после развала Союза пришло ясное осознание того, что географическое владение космодромом на своей территории вовсе не означает, что ты автоматически управляешь космической траекторией. Казахстан тогда получил стены и стартовые столы, но не технологии. У нас не было ни собственных кадров, ни ракет-носителей, а обслуживание комплексов полностью зависело от внешних специалистов.

Однако с тех пор ландшафт мировой космической индустрии радикально изменился. Появляются новые игроки, и у нашей страны открываются принципиально новые возможности.

— Долгое время Казахстан выступал скорее в роли наблюдателя или арендодателя. Какая стратегия позволит нам стать полноценным технологическим игроком на мировой арене?

— Нам важны все роли в синергии. Статус арендодателя на одних площадках не должен мешать нам становиться полноценными партнерами и совладельцами на других.

Сегодня ведущие космические державы мыслят не просто отдельными ракетами, а глобальными экосистемами. И если на Западе всё внимание традиционно приковано к триумфу SpaceX, то посмотрите на Китай, где прямо сейчас разворачивается беспрецедентный бум коммерческого космоса. Там действует более 600 частных предприятий. Это агрессивный, высокотехнологичный рынок, где независимые конструкторские бюро жестко конкурируют.

Взглянем на их лидеров. Компания LandSpace утерла нос Илону Маску и Джеффу Безосу: в июле 2023 года ее ракета «Чжуцюэ-2» стала первой в мире метановой ракетой, успешно достигшей орбиты. Частники из Space Pioneer с первой же попытки доставили на орбиту жидкостную ракету, а сейчас строят тяжелую многоразовую «Тяньлун-3» - прямой аналог американской Falcon 9. Китайская модель наглядно доказала, что частный космос - это колоссальный драйвер индустрии.

В такой же логике технологического сдвига сегодня действует и международная группа компаний Aspire, готовая инвестировать свыше 1 млрд долларов в глубокую модернизацию одной из казахстанских площадок Байконура и создание принципиально новой экосистемы, откуда в космос будут уходить её собственные многоразовые ракеты на экологичном топливе.

Технически и организационно нас долго сдерживало отсутствие универсальной инфраструктуры - всё ведь здесь строилось под советские лекала. Международный космопорт начинается там, где есть универсальная среда, способная принимать частных и зарубежных операторов. Мы как раз прорабатываем вопрос проведения совещания в правительстве, чтобы детально обсудить этот проект.

Разумеется, здравый прагматизм требует не бросаться опрометчиво навстречу любому предложению. Мы должны четко блюсти государственные интересы, выработать прозрачные критерии и прочный юридический фундамент - например, в виде специального Закона «О международном космопорте Байконур», который гарантировал бы операторам из стран ООН свободный и безопасный доступ к пусковым услугам в мирных целях.

— Что должно произойти, чтобы коммерческая компания выбрала Байконур, а не Куру, мыс Канаверал или новые площадки?

— Не уверен, что одно какое-либо событие перевернет сознание и все инвесторы наперегонки побегут вкладывать деньги в инфраструктуру Байконура. Ключевое здесь «коммерческая компания». Давайте размышлять здраво. Представьте себе, что вы тот самый инвестор, готовый вложить немалую сумму в строительство наземной инфраструктуры космодрома. На что вы в первую очередь обратите внимание, прежде чем принять решение об осуществлении инвестиций?

Первое - незыблемость ваших прав на частную собственность. Дело ведь в том, что вы будете вкладывать деньги в создание производства, а это предполагает наличие движимого и недвижимого имущества и уверенность в том, что завтра под разными предлогами у вас не отберут вашу собственность.

Второе - возвратность инвестиций. То есть вы понимаете, что не вернёте вложенные средства через день. Это долгосрочные инвестиции. Значит, вы должны будете вести хозяйственную деятельность и возвращать инвестиции в течение длительного периода времени.

Третье - гарантированное получение дохода. Вы определенно рассчитываете получить известную маржу сверх вложенных инвестиций.

Плюс еще множество других факторов технического, организационного и прочего характера. Можно долго перечислять. Я остановился на глобальных.

При этом нам нужно мыслить масштабно. Опыт того же проекта «Байтерек», который успешно реализуется и недавно дал первый пуск ракеты «Союз-5», был ценен, но он создавался под локальную задачу - адаптацию площадки под один конкретный носитель. Модель международного космопорта - задача принципиально иного масштаба, и инициатива здесь должна исходить исключительно от нас.

Бренд «Байконур» обязан перестать быть просто красивым музеем славного прошлого, его потенциал должен капитализироваться на благо технологического будущего страны.

Передовая линия и цена ошибки

— Пилотируемая космонавтика часто становится объектом дискуссий. Обывателю она порой кажется красивой, но далекой от земных нужд абстракцией. Как объяснить её реальную ценность для государства?

— Действительно, для многих космос - лишь далекие звезды и туманности. Но реальный космос - это ваш смартфон, мобильная и спутниковая связь, интернет, навигатор в машине, метеопрогнозы и дистанционное зондирование Земли. То, без чего современный быт немыслим. А пилотируемая космонавтика - это вершина этой пирамиды. Четверть века на МКС и китайской станции «Тяньгун» круглосуточно работают люди. Ради чего ведущие державы тратят ресурсы? Ради передовой линии фундаментальной науки.

Астронавт NASA Трейси К. Дайсон работает над проектом Gaucho Lung, изучающим доставку лекарств в дыхательную систему в условиях микрогравитации. Результаты могут помочь определить новые способы введения лекарств и способствовать разработке противообрастающих покрытий для трубок с жидкостями, используемых в здравоохранении, пищевой промышленности и других областях. Фото: NASA

Здесь уместно процитировать выдающегося ученого, академика Эрика Галимова: «Современные космические исследования следует рассматривать не как одно из направлений или разделов науки, а как этап развития науки. Без результатов, полученных в космических исследованиях, неполноценны ни физика, ни биология, ни химия, ни геологические науки».

Ни добавить, ни убавить

— Казахстанская программа научно-технологических экспериментов, которую вы курируете, как раз призвана дать эти практические ответы…

— Именно так. Контуры нашей национальной программы уже обрели четкость. Недавно на правительственном уровне - на совещании под председательством профильного министра Жаслана Мадиева - мы защищали эту стратегию. В расширенный список вошли десять прорывных проектов, ориентированных на актуальные задачи космонавтики. Концепция получила полную поддержку.

Среди них есть по-настоящему уникальные вещи. Например, эксперимент по беспроводной передаче электроэнергии с Земли на борт орбитального комплекса. Задача невероятной сложности, за которую еще не бралась ни одна страна в мире. К глубокому сожалению, автора этого амбициозного эксперимента - академика Айсултана Калыбаева - недавно не стало. Это огромная потеря. Но мы приняли вызов и сейчас ищем решения, чтобы воплотить его идеи уже самостоятельно. Время покажет, возможно ли реализовать проект без автора. Это наш долг перед его памятью.

Также интересны проекты по выращиванию бездефектных монокристаллов графена в условиях микрогравитации или прикладные задачи безопасности - системы ранней диагностики микротрещин корпуса МКС и мгновенного обнаружения утечки воздуха с точностью до 2 см. В условиях дальних космических перелетов, где быстрая эвакуация на Землю невозможна, такие технологии бесценны.

И здесь мы подходим к важному, порой болезненному уроку нашей истории. Подготовить профессионального космонавта или разработать программу без собственной устойчивой и непрерывной инфраструктуры - задача на стыке невозможного. Фрагментарность тут губительна. Мало создать концепт, космический проект обязан завершиться реальным полетом, финальным стартом. Только тогда программа становится единым целым, а государство получает эксклюзивные и востребованные во всем мире технологии.

Эпилог. О суверенитете

3D-визуализация проекта международного испытательного центра, предоставлена М. Аймахановым

— Огневые испытания двигателей и ракет - это то, что обычно скрыто от глаз публики, в отличие от эффектных пусков. Но, судя по всему, именно здесь куется технологическая независимость.

— Космическая техника не прощает ошибок. Если у вас ломается автомобиль на автобане, вы вызываете эвакуатор и едете в сервис. Если нештатная ситуация происходит на орбите или этапе выведения - это катастрофа. Вспомните недавнее крушение аппарата «Луна-25», когда из-за сбоя миссия завершилась крахом. Годы труда сотен конструкторов и колоссальные государственные средства разбились в один миг. Цена ошибки в космосе абсолютна. Именно поэтому испытательная база - это фундамент отрасли, решающий для нее гораздо больше, чем просто красивый стартовый стол.

Чтобы замкнуть этот контур технологической безопасности, Казахстану необходима собственная физическая инфраструктура. Именно этот вакуум и призван закрыть масштабный проект группы Aspire по созданию независимого Международного испытательного центра на территории республики.

Проект предусматривает создание первого в Центральной Азии независимого коммерческого комплекса для огневых испытаний жидкостных ракетных двигателей. Ориентируемся на самую перспективную, экологически чистую и экономичную топливную пару: жидкий кислород - сжиженный природный газ (метан). Стенд будет рассчитан на силовые установки с тягой до 200 кН (20 тонн). И всё это будет построено буквально с нуля.

Это даст стране колоссальный социально-экономический и научный эффект. Во-первых, новые уникальные компетенции. Во-вторых, мы планируем интегрировать центр с ведущими вузами страны – КазНИТУ имени Сатпаева, КазНУ имени аль-Фараби, Назарбаев Университетом. Это будет научно-практический хаб. Студенты смогут проводить математическое моделирование на кафедрах, а реальный, физический «прожиг» защищать на испытательном стенде. Так формируется кадровый суверенитет национальной космической программы. В перспективе комплекс эволюционирует в независимый евразийский центр сертификации космической техники.

В сущности, ни одно из этих направлений не должно существовать в отрыве от других. Орбитальные исследования, новые контуры Байконура и собственная испытательная база - это три кита одного технологического суверенитета.

В самом начале нашей беседы вы очень точно заметили, что время в масштабах Вселенной парадоксально, и то, как мы им распорядимся, зависит только от нас. Шаг, который мы делаем сегодня, определит траекторию страны на десятилетия вперед. И если мы доведем дело до конца, великое напутствие Циолковского о «горах хлеба и бездне могущества» наконец перестанет быть просто красивой метафорой из далекого 1926 года.

АҚПАРАТТЫҚ ХАБАРЛАМА

«CyberLegal.Lab» ЖШС https://spik.kz/ сайтында 2026 жылғы 23 тамызға тағайындалған Қазақстан Республикасы Құрылтайы депутаттарының сайлауында саяси партиялардың сайлау алдындағы үгіт материалдарын орналастыру үшін интернет-алаңды ұсынудың жалпы шарттары, тəртібі жəне ақы мөлшері туралы

«CyberLegal.Lab» ЖШС меншік иелігіндегі https://spik.kz/ интернет-басылымы (бұдан əрі - Сайт) «Қазақстан Республикасындағы сайлау туралы» Қазақстан Республикасының Конституциялық заңына сəйкес 2026 жылғы 23 тамызға тағайындалған Қазақстан Республикасы Құрылтайы депутаттарының сайлауында саяси партиялардың сайлау алдындағы үгіт материалдарын орналастыру үшін интернет-алаңдарды беру шарттары, тəртібі жəне ақы мөлшері туралы хабарлайды.

Сайлау алдындағы үгіт 2026 жылғы 23 шілдеде сағат 18:00-де басталып, 2026 жылғы 22 тамызда сағат 00:00-де аяқталады. Осыған байланысты сайлау алдындағы үгіт материалдары Сайтта заңнамада белгіленген мерзімдерде ғана орналастырылады.

Сайт интернет-алаңды саяси партияның жазбаша өтініші жəне Сайттың меншік иесі мен саяси партияның уəкілетті өкілі арасында жасалған шарт негізінде ұсынады. Үгіт материалдарының көлемі, орналастыру мерзімі, саны жəне өзге де талаптар саяси партияның жазбаша өтінішінде көрсетіліп, кейіннен шартта бекітіледі.

Өтініштер олардың келіп түсу кезектілігі бойынша тіркеледі. Əрбір өтінішке тіркеу нөмірі беріліп, өтініштердің тіркеу журналында тіркелген күні көрсетіледі.

Жазбаша өтінішке мынадай құжаттар қоса беріледі:

1. Саяси партияны тіркеуді растайтын құжаттың көшірмесі;
2. Саяси партияның атынан əрекет етуге уəкілеттік берілген тұлғаның өкілеттігін растайтын құжат;
3. Өтініш берген тұлғаның жеке басын куəландыратын құжаттың көшірмесі;
4. Шарт жасауға қажетті өзге де құжаттар.

Саяси партиялардың үгіт материалдарын Сайтта орналастыру кезектілігі жазбаша өтініштердің келіп түсу ретімен айқындалады. Бір мезгілде бірнеше өтініш келіп түскен жағдайда кезектілік жеребе арқылы анықталады. Жеребе өткізу тəртібін Сайт белгілейді.

Үгіт материалдары жарияланатын күнге дейін кемінде 1 (бір) жұмыс күні бұрын ұсынылуы тиіс.

Ұсынылатын үгіт материалдарында Қазақстан Республикасы заңнамасында көзделген міндетті мəліметтер, оның ішінде материалды ұсынушы туралы жəне қаржыландыру көзі туралы ақпарат көрсетілуі тиіс.

Саяси партиялар ұсынылған үгіт материалдарының Қазақстан Республикасы заңнамасының талаптарына, оның ішінде авторлық құқық жəне сабақтас құқықтар туралы заңнамаға сəйкестігі үшін дербес жауапты болады.

Осы ақпараттық хабарламада көрсетілген шарттар мен тəртіп, сондай-ақ жасалған шарт талаптары сақталмаған жағдайда Сайт үгіт материалдарын орналастырудан бас тартуға немесе анықталған заң бұзушылықтар жойылғанға дейін олардың жариялануын тоқтатуға құқылы.

Егер үгіт материалдарында Қазақстан Республикасының конституциялық құрылысын күшпен өзгертуге, мемлекеттің тұтастығын бұзуға, ұлттық қауіпсіздікке нұқсан келтіруге, əлеуметтік, ұлттық, нəсілдік, діни немесе өзге де араздықты қоздыруға бағытталған үндеулер, зорлық-зомбылық пен қатыгездікті насихаттайтын материалдар немесе Қазақстан Республикасының заңнамасына қайшы келетін өзге де мəліметтер қамтылса, сондай-ақ азаматтардың ар-намысына, қадір-қасиетіне немесе іскерлік беделіне нұқсан келтіретін ақпарат болса, Сайт мұндай материалдарды орналастырудан бас тартуға құқылы.

Осы ақпараттық хабарламада көрсетілген интернет-алаңдарды беру шарттары мен тəртібі Қазақстан Республикасының заңнамасына жəне уəкілетті мемлекеттік органдардың талаптарына сəйкес өзгертілуі мүмкін.

Үгіт материалдарын Сайтта орналастыру құны

Дайын үгіт материалы

Көлемі: 5 000 белгіге дейін.

Құны: 300 000 теңге.

Дайын үгіт материалы

Көлемі: 5 001-ден 8 000 белгіге дейін.

Құны: 400 000 теңге.

Үгіт мақаласын дайындау жəне орналастыру

Көлемі: 8 000 белгіге дейін.

Құны: 600 000 теңге.

Саяси партия өкілімен сұхбат дайындау жəне орналастыру

Көлемі: 10 000 белгіге дейін.

Құны: 700 000 теңге.

Талдамалық материалды/лонгридті дайындау жəне орналастыру

Көлемі: 12 000 белгіге дейін.

Құны: 800 000 теңге.

Баннер

Орналастыру орны: сайттың басты беті.

Орналастыру мерзімі: 7 күнтізбелік күн.

Құны: 250 000 теңге.

Баннер

Орналастыру орны: сайт материалдарының ішінде.

Орналастыру мерзімі: 7 күнтізбелік күн.

Құны: 180 000 теңге.

Редакцияның бір əлеуметтік желісінде жарияланымды қайталау

Құны: 100 000 теңге.

Редакцияның бірнеше əлеуметтік желісінде жарияланымды қайталау

Құны: 150 000 теңге.

«Жарияланым + əлеуметтік желілер» пакеті

Құны: 700 000 теңге.

Сайлау науқаны барысында үш жарияланымнан тұратын пакет

Құны: 1 650 000 теңге.

Сайлау науқаны барысында бес жарияланымнан тұратын пакет

Құны: 2 500 000 теңге.

Барлық материалдарда «Материалды орналастыру ақысы төленген» деген белгі қойылады.

Шарт бойынша үгіт материалдарын орналастыру ақысы Сайт ұсынған төлем шоты негізінде шот ұсынылған күннен бастап 5 (бес) жұмыс күні ішінде төленуге тиіс.

Қазақстан Республикасы Құрылтайы депутаттарының сайлауына қатысатын саяси партиялардың сайлау алдындағы үгіт материалдарын орналастыру туралы жазбаша өтініштері жұмыс күндері сағат 09:00-ден 18:00-ге дейін қабылданады. Байланыс телефондары: 8 (777) 134-44-65, 8 (701) 728-22-26.

https://spik.kz/ интернет-басылымы. Меншік иесі - «CyberLegal.Lab» ЖШС. БАҚ куəлігі №KZ14VPY00092024, 2024 жылғы 26 сəуір.

Бас редактор - Жеңіс Дәрменов, бас редактордың орынбасары - Сәуле Исабаева.

Мекен-жайы: Қазақстан Республикасы, Алматы қ., Әл-Фараби даңғылы, 19К корпусы, 3Б, 5-қабат.

ИНФОРМАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ

Об общих условиях, порядке и размере оплаты за предоставление интернет-площадки на сайте https://spik.kz/ ТОО «CyberLegal.Lab» для размещения предвыборных агитационных материалов политических партий на выборах депутатов Курултая Республики Казахстан, назначенных на 23 августа 2026 года

Интернет-издание https://spik.kz/ (далее - Сайт), принадлежащее ТОО «CyberLegal.Lab», в соответствии с Конституционным законом Республики Казахстан «О выборах в Республике Казахстан» сообщает об условиях, порядке и размере оплаты за предоставление интернет-площадки для размещения предвыборных агитационных материалов политических партий на выборах депутатов Курултая Республики Казахстан, назначенных на 23 августа 2026 года.

Предвыборная агитация начинается 23 июля 2026 года в 18:00 часов и завершается 22 августа 2026 года в 00:00 часов. В связи с этим предвыборные агитационные материалы размещаются на Сайте исключительно в сроки, установленные законодательством Республики Казахстан.

Интернет-площадка предоставляется на основании письменного обращения политической партии и договора, заключенного между владельцем Сайта и уполномоченным представителем политической партии. Объем, сроки размещения, количество агитационных материалов и иные условия указываются в письменном обращении политической партии и закрепляются в договоре.

Поступившие письменные обращения регистрируются в порядке очередности их поступления. Каждому обращению присваивается регистрационный номер с указанием даты регистрации.

К письменному обращению прилагаются следующие документы:

1. Копия документа, подтверждающего регистрацию политической партии;
2. Документ, подтверждающий полномочия представителя политической партии;
3. Копия документа, удостоверяющего личность лица, подавшего обращение;
4. Иные документы, необходимые для заключения договора.

Очередность размещения агитационных материалов политических партий определяется в порядке поступления письменных обращений. В случае одновременного поступления нескольких обращений очередность определяется путем жеребьевки. Порядок проведения жеребьевки устанавливается Сайтом.

Агитационные материалы должны быть представлены не позднее чем за 1 (один) рабочий день до даты их размещения.

Представляемые агитационные материалы должны содержать обязательные сведения, предусмотренные законодательством Республики Казахстан, включая информацию о лице, предоставившем материал, и об источнике его финансирования.

Политические партии несут самостоятельную ответственность за соответствие содержания представленных агитационных материалов требованиям законодательства Республики Казахстан, в том числе законодательства об авторском праве и смежных правах.

В случае нарушения условий и порядка, указанных в настоящем информационном сообщении, а также условий заключенного договора, Сайт вправе отказать в размещении агитационных материалов либо приостановить их публикацию до устранения выявленных нарушений.

Сайт вправе отказать в размещении агитационных материалов, если они содержат призывы к насильственному изменению конституционного строя Республики Казахстан, нарушению территориальной целостности государства, подрыву национальной безопасности, разжиганию социальной, национальной, расовой, религиозной или иной розни, пропаганде жестокости и насилия, иные сведения, противоречащие законодательству Республики Казахстан, а также информацию, порочащую честь, достоинство или деловую репутацию граждан.

Условия и порядок предоставления интернет-площадки, указанные в настоящем информационном сообщении, могут быть изменены в соответствии с законодательством Республики Казахстан и требованиями уполномоченных государственных органов.

Стоимость размещения агитационных материалов на Сайте

Готовый агитационный материал

Объем: до 5 000 знаков.

Стоимость размещения: 300 000 тенге.

Готовый агитационный материал

Объем: от 5 001 до 8 000 знаков.

Стоимость размещения: 400 000 тенге.

Подготовка и размещение агитационной статьи

Объем: до 8 000 знаков.

Стоимость размещения: 600 000 тенге.

Подготовка и размещение интервью с представителем политической партии

Объем: до 10 000 знаков.

Стоимость размещения: 700 000 тенге.

Подготовка и размещение аналитического материала/лонгрида

Объем: до 12 000 знаков.

Стоимость размещения: 800 000 тенге.

Баннер

Место размещения: главная страница сайта.

Период размещения: 7 календарных дней.

Стоимость: 250 000 тенге.

Баннер

Место размещения: внутри материалов сайта.

Период размещения: 7 календарных дней.

Стоимость: 180 000 тенге.

Дублирование публикации в одной социальной сети редакции

Стоимость: 100 000 тенге.

Дублирование публикации в нескольких социальных сетях редакции

Стоимость: 150 000 тенге.

Пакет «Публикация + социальные сети»

Стоимость: 700 000 тенге.

Пакет из трех публикаций в течение избирательной кампании

Стоимость: 1 650 000 тенге.

Пакет из пяти публикаций в течение избирательной кампании

Стоимость: 2 500 000 тенге.

Все материалы сопровождаются пометкой «Материал размещен на правах оплаченной публикации».

Оплата за размещение агитационных материалов производится на основании счета, выставленного владельцем Сайта, в течение 5 (пяти) рабочих дней со дня его выставления.

Письменные обращения политических партий, участвующих в выборах депутатов Курултая Республики Казахстан, по вопросам размещения предвыборных агитационных материалов принимаются в рабочие дни с 09:00 до 18:00. Телефоны для контактов: 8 (777) 134-44-65, 8 (701) 728-22-26.

Интернет-издание https://spik.kz/. Собственник - ТОО «CyberLegal.Lab». Свидетельство СМИ №KZ14VPY00092024 от 26 апреля 2024 года.

Главный редактор - Женис Дарменов, заместитель главного редактора - Сауле Исабаева.

Адрес: Республика Казахстан, г. Алматы, пр.Аль-Фараби, зд.19К, 3Б, 5 этаж.