419.66 500.44 5.62
Последние новости

Центральная Азия: мифы и реальность регионального лидерства

Вывод американских войск из Афганистана вновь всколыхнул «любимую тему» футурологов всех мастей из разных стран мира об усилении борьбы за региональное лидерство в Центральной Азии.

 

Что стоит за такими разговорами и насколько они соответствуют реальности? Об этом разговор с профессором Казахстанско-немецкого университета Рустамом Бурнашевым.

 

– Рустам Ренатович, борьба за региональное лидерство в Центральной Азии это миф или реальность? Если миф, то откуда такие разговоры? Если реальность, то в чем это проявляется?

 

– В настоящее время – однозначно миф. Для того чтобы такая борьба была, нужны, как минимум, два фактора. Во-первых, собственно регион. Во-вторых, как данность, два региональных государства, которые претендуют на державность в региональном масштабе, и, желательно, имеют для этого ресурсы.

 

Ни одно из этих условий для Центральной Азии не выполняется.

 

– Откуда же тогда эти разговоры?

 

– Вся история оперирования термином «Центральная Азия», которая длится с начала 1993 года, когда это понятие было введено в политический дискурс наших стран, показывает, что реальной регионализации пространства, обозначаемого как Центральная Азия, не произошло. Для того, чтобы мы могли говорить о регионе, у него должны быть достаточно четкие границы (не только административные, но и экономические, военно-политические, культурно-исторические, экологические). У Центральной Азии в этом плане существует только экологическая определенность – все пять стран, традиционно относимых к «региону», входят в бассейн Аральского моря. Но даже здесь есть «маленькая» сложность: в этот бассейн входит и Афганистан, который обычно как страна Центральной Азии не рассматривается. Все остальные границы «региона» размыты как интересами стран Центральной Азии, так и их реализацией в таких международных структурах, как ЕАЭС, ШОС, ОДКБ и т.д. Помимо границ, должна быть и структурная связанность региона, чего в Центральной Азии тоже нет. Для обозначения такой ситуации я в 2015 году предложил использовать термин «квази-регион» (правда, в отношении вопросов безопасности).

 

Теперь давайте посмотрим, есть ли у кого-то в Центральной Азии претензии на региональное лидерство? Да, но только у Казахстана. В Концепции внешней политики Республики Казахстан на 2020 – 2030 годы, принятой в марте прошлого года, четко зафиксировано, что «Казахстану необходимо закрепить статус <...> лидирующего государства в регионе Центральной Азии». У Узбекистана таких установок нет. Идея «регионального лидерства» просто отсутствует в узбекском дискурсе. Да, Узбекистан заявляет, что Центральная Азия – приоритет его внешней политики. Но при этом указывается, что ключевая задача здесь – «создание вокруг Узбекистана пояса безопасности, стабильности и добрососедства». Очевидно, что нет претензий на лидерство ни у Кыргызстана, ни у Таджикистана, ни у Туркменистана. Соответственно, раз претензии есть только у одного участника процесса, то и конкуренции быть не может. Собственно, и риторика и лидерстве свойственна только казахстанскому общественному дискурсу.

 

– Ого, как вы завернули. Откуда такой вывод?

 

– Откуда происходит эта риторика? Думаю, факторов, которые на это влияют, достаточно много. Отмечу только одну группу. Общественные оценки социально-экономической ситуации в любой стране строятся на мифологизации. Такая мифологизация есть и в Казахстане. Она касается, например, таких положений, что казахстанцы в экономическом плане живут лучше своих соседей, что среди казахстанцев нет трудовых мигрантов и т. д. Начатые в Узбекистане в 2017 году реформы и их относительная успешность ставят под вопрос эти мифы. Одновременно они формируют новые, например, что Узбекистан, якобы, может по экономическому потенциалу обогнать Казахстан. Вот эта мифология и формирует дискурс о некоем региональном лидерстве и рисках его утерять.

 

Нет общей цели

 

– Региональное лидерство в Центральной Азии. Что это такое? Ведь по большому счету в определенной степени любая из республик региона может претендовать на лидерство.

 

– Собственно, я уже ответил на этот вопрос. Но внесу некоторые уточнения. Что такое лидерство? Это – процесс влияния, благодаря которому лидер какого-то сообщества (в нашем случае – региона) получает поддержку со стороны других членов сообщества (региона) для достижения некоторой общей, разделяемой, цели, которую этот лидер формулирует. Как я уже отметил, в Центральной Азии нет сообщества. Но нет и страны внутри Центральной Азии, которая выдвигает какую-то цель, которую готовы поддерживать другие страны. Речь, очевидно, идет не об абстрактной цели и идее типа «давайте жить дружно», а о цели конкретной. Иными словами, в Центральной Азии сейчас нет внутренней силы, которая могла бы порождать смыслы, разделяемые всеми странами квази-региона.

 

– Разговоры о соперничестве Казахстана и Узбекистана возникли давно. Однако некоторые аналитики заявляли, что ничего подобного и в помине нет. С новой силой эти разговоры вспыхнули после выступления президента Узбекистана Шавката Мирзиёева на 75-й сессии Генеральной ассамблеи ООН в сентябре 2020 года. Тогда он предложил создать под эгидой ООН центр развития транспортно-коммуникационной взаимосвязи стран Центральной Азии. Подобных инициатив от Узбекистана, да еще на таком уровне, прежде не слышали. И после этого появились публикации о претензиях страны на региональное лидерство. Как вы это прокомментируете?

 

– Я уже отметил, что с моей точки зрения постановка проблемы регионального лидерства в дискурсе Казахстана связана с разрушением одних мифов и формированием новых мифов, в основе чего лежит ряд факторов, один из которых – начало реформирования в Узбекистане. Все остальные моменты, по моему мнению, только частности и интерпретации.

 

Например, Узбекистан стал более активен в своих региональных и межрегиональных инициативах. Здесь и Консультативные встречи лидеров стран Центральной Азии, и усиление взаимодействия Центральной и Южной Азий через Афганистан, и указанная вами идея развития транспортно-коммуникационной взаимосвязи стран Центральной Азии. Но ни одна из этих инициатив не является претензией на какое-то лидерство. Это просто реакция на объективные проблемы и ограничения, с которыми сталкивается Узбекистан, особенно на начальном этапе проводимых в стране реформ. Узбекистан крайне зависим от внешней для него транспортной инфраструктуры, и стремится, с одной стороны, повысить ее качество, а с другой – диверсифицировать ее. То есть, это – просто постановка и поиск решения задач, которые ограничивают развитие Узбекистана.

 

Рука Вашингтона?

 

– Одновременно Шавкат Мирзиёев заявляет о поддержке таких инфраструктурных объектов, которые бы побуждали Афганистан интегрироваться в регион. Некоторые аналитики видят за этим негласную поддержку Вашингтона. Так ли это и зачем узбекскому лидеру интегрироваться со страной, от которой больше рисков, чем взаимовыгодного сотрудничества?

 

– В настоящее время Узбекистан не ставит вопрос интеграции ни на уровне Центральной Азии, ни на уровне двусторонних отношений. Интеграция предполагает создание наднациональных органов, чего в планах официального Ташкента просто нет. Речь идет только о сотрудничестве. Это распространяется и на Афганистан: Узбекистан стремится активизировать сотрудничество с этой страной, как на двустороннем, так и на региональном уровнях.

 

В чем смысл этого? В том, что Узбекистан исходит из идеи, что военного решения афганского кризиса нет. Раз нет военного решения, то решение может иметь два варианта. Первый – самоизоляция от зоны конфликта. Второй – попытка участия в решении конфликта невоенными мерами. Первый вариант реализовывался с 1990-х годов и показал свою бесперспективность, он привел только к заморозке проблемы и, более того, ее использованию для нагнетания ситуации, к тому, что мы называем «секьюритизацией», с выходом на усиление авторитаризма в странах Центральной Азии. Второй вариант предполагает выход на экономические проекты. А экономические проекты – это и есть сотрудничество. Более того, Афганистан географически входит в окружение Узбекистана, где, согласно Стратегии действий по пяти приоритетным направлениям развития Республики Узбекистан в 2017 – 2021 годах, должен формироваться «пояс безопасности, стабильности и добрососедства», поэтому Узбекистан не может самоизолироваться от Афганистана.

 

Позволю себе завершить ответ так: от Афганистана больше рисков, если не сотрудничать с этой страной.

 

– Независимый эксперт из Узбекистана Бахром Хамроев считает, что амбиции его страны на роль регионального лидера поддерживаются и внешними игроками. Насколько справедливо такое утверждение?

 

– Для меня такая постановка вопроса бессмысленна. Просто потому, что по моим оценкам Узбекистан не имеет амбиций на роль регионального лидера.

 

– Сегодня стали много писать о том, что Узбекистану отводится особая роль в связи с выводом войск США из Афганистана. Чем это объясняется?

 

– Узбекистан сам определил трансформацию своего отношения к Афганистану и происходящим в нем процессам. Более активное сотрудничество с этой страной и восприятие ее как связующего звена с соседними регионами – как Южной Азией, так и Ираном – стратегическая линия официального Ташкента. В настоящее время эта стратегия сталкивается с вопросом трансформации присутствия западных стран в Афганистане и связанной с этим изменением внутриафганской динамики. Стратегия Ташкента вынуждена адаптироваться под новую ситуацию. В той или иной степени, стратегия Узбекистана соответствует установкам ряда других заинтересованных стран. Более того, Узбекистан, в отличие от многих других стран, соседствующих с Афганистаном, не является косвенным участником конфликта или жестко связанным с теми или иными противоборствующими в Афганистане группировками.

 

Вызовы и возможности

 

– Кстати, вы недавно вернулись из Ташкента, где участвовали в международной конференции «Центральная и Южная Азии: региональная взаимосвязанность. Вызовы и возможность». О чем там говорилось и зачем Узбекистану понадобилось ее проводить, если на сегодня разногласий больше, чем точек взаимодействия?

 

– Это было масштабное мероприятие, которое охватывало несколько аспектов и уровней. Даже если просто проанализировать программу конференции, это будет очень хорошо заметно. Так, конференция работала в рамках трех секций, которые охватывали экономический срез, историко-культурный и срез безопасности. Относительно уровней – если сама конференция была сфокусирована на межрегиональном взаимодействии, то, одновременно, в рамках конференции было проведено официальное открытие Международного института Центральной Азии. Поэтому, наверное, я не смогу в рамках интервью кратко ответить, о чем на конференции говорилось. Но постараюсь остановиться на последней части вашего вопроса: зачем проводить какое-то мероприятие, если на сегодня разногласий больше, чем точек взаимодействия.

 

Осмысленные и артикулированные разногласия – это тоже точки взаимодействия. То есть, такие мероприятия, собственно, и проводятся для того, чтобы зафиксировать как общую установку (в данном случае – необходимость активизации сотрудничества Центральной и Южной Азий через Афганистан), так и те вызовы, риски и возможности, силы и слабости, которые есть на текущий момент (а также в перспективе) и которые могут стать основой решения общей установки.

 

О мягкой силе

 

– Ранее аналитики указывали на амбиции руководства Казахстана занять лидирующее место в Центральной Азии, но сейчас говорят о том, что Узбекистан опережает по темпам развития нашу страну. А что происходит в реальности? Чего не хватает Казахстану, чтобы стать лидером региона, если учесть, что по природным богатствам мы опережаем другие республики?

 

– Мне кажется, я уже ответил на этот вопрос. Экономическому первенству Казахстана в Центральной Азии с точки зрения макропоказателей ничего не угрожает. По имеющимся оценкам, в 2019 году, до кризиса, вызванного карантинными мерами в связи с распространением COVID-19, совокупный ВВП Центральной Азии составил 304,7 миллиарда долларов США. При этом в этой цифре ВВП Казахстана составил 59,6 процента, ВВП Узбекистана – 19 процентов, ВВП Туркменистана – 15,8 процента, ВВП Кыргызстана – 2,8 процента, ВВП Таджикистана – 2,7 процента. Таким образом, ВВП Казахстана в три раза превосходит ВВП Узбекистана. Ни в какой обозримой перспективе, поддающейся реальному анализу, такой разрыв преодолеть невозможно, если не произойдет каких-либо катастрофических событий. Но экономическое первенство и региональное лидерство, как я уже указывал – это совершенно разные вещи.

 

Для того, чтобы Казахстан или какая-либо иная страна (или группа стран) могла стать региональным лидером, такая страна должна предложить цель, сформировать некий смысл, который будут разделять другие страны региона. А вот этого-то как раз и нет.

 

– Говорят, что для масштабного лидерства Казахстану не хватает «мягкой силы». Что стоит за такими заявлениями и как понимать «мягкую силу» в наших условиях?

 

– Да, то, что я говорю, можно обозначить и как «мягкую силу» в определении Джозефа Ная – как способность актора международных отношений добиваться желаемых результатов на основе добровольного участия, симпатии и привлекательности. Но мне, все-таки, чисто лингвистически, больше нравится идея формулировки разделяемой всеми странами региона цели (смыслов).

              

А надо ли объединяться?

 

– В 1990-е годы и с началом этого века много говорилось о необходимости региональной интеграции в Центральной Азии. Но настоящей интеграции не получается в силу разного рода причин. Например, вода становится поводом для конфликта, что показали недавние события на границе Таджикистана и Кыргызстана. Существуют споры и по приграничным территориям. Почему на самом деле не получается интеграция в регионе? Отсутствие политической воли или объективные обстоятельства?

 

– Мне кажется, сложно в данном случае разделить объективное и субъективное. Собственно, такое деление, наверное, даже контрпродуктивно.

 

Например, сама идея интеграции странами Центральной Азии была воспринята в начале 1990-х годов под влиянием успехов интеграционных процессов в Европе. То есть, эта идея была для нас внешней и, самое важное, воспринятой некритично, без специального осмысления. До сих пор у нас сохраняется путаница между терминами «интеграция» и «сотрудничество», и любое сотрудничество у нас пытаются представить как интеграцию. Это субъективный или объективный фактор? Я не знаю, но это однозначно фактор.

 

Другая проблема – столкновение мифологизированной идеи интеграции с национализмами, связанными со строительством в Центральной Азии национальных государств. Насколько страны, которые только начали строить свою государственность, были готовы отказаться от ключевых элементов этой государственности? Насколько режимы, пришедшие в власти и установившие свою монопольную власть, готовы были и готовы сейчас отказаться от этой монополии?

 

– Ваш прогноз относительно будущего Центральной Азии? Соперничество за роль лидера будет усиливаться или же возрастет региональная интеграция?

 

– По моему мнению, никакого соперничества за лидерство в Центральной Азии нет, и в среднесрочной перспективе не будет. Так же, как и интеграции. Уточню только еще один момент – региональная интеграция и соперничество за региональное лидерство – не взаимоисключающие процессы.

Комментарии (0)

Ваш адрес электронной почты не будет опубликован. Обязательные поля помечены *



Похожие новости
Наш сайт использует файлы cookie. Узнайте больше об использовании файлов cookie: политика файлов cookie