Нацфонд – не священная корова: как Токаев показывает пример смелых решений…
Он заявил, что сейчас стране предстоит решить множество задач и фактически превратить Казахстан в «большую стройку», прежде всего социальных объектов для граждан. И затем произнёс слова, которые для доморощенного неолиберального экономического истеблишмента должны прозвучать почти как гром среди ясного неба: «Я готов использовать в этих целях Национальный фонд. Зачем мы держим деньги в ценных бумагах за рубежом, когда можно их использовать на благо народа? Я против того, чтобы сидеть на этих деньгах как собака на сене. То есть они должны служить людям, нашим гражданам».
Вот это, господа экономисты, действительно интересно. Потому что перед нами не просто очередное обещание построить школы, больницы или другие объекты социальной инфраструктуры. Перед нами – постановка фундаментального вопроса: для кого вообще существует Национальный фонд и кому должны служить природные богатства Казахстана? И если эти слова будут превращены в последовательную государственную политику, то речь может идти о гораздо большем — о начале демонтажа одной из фундаментальных конструкций той экономической модели, которая сложилась в Казахстане после 1990-х годов.
Нацфонд — резервный сейф или общественное богатство?
Национальный фонд создавался не для того, чтобы Казахстан просто накопил красивую цифру на зарубежных финансовых счетах. Его первоначальная логика была вполне рациональной: обеспечить макроэкономическую стабильность, сгладить воздействие нефтяных циклов, накопить часть доходов от невоспроизводимых природных ресурсов и обеспечить долгосрочные интересы будущих поколений. Подробно об этом я писал в статье «Национальный фонд РК: модель управления им нужно менять. Но как?». .
Но здесь возникает принципиальный вопрос: будущие поколения — это кто? Речь идет не об абстрактной категории, а о наших детях, внуках, о гражданах Казахстана, которые живут сегодня. По состоянию на начало 2026-го активы Национального фонда составляли около 37,3 трлн тенге, а валютные активы фонда в середине нынешнего года находились на уровне примерно $65,5 млрд. Только за 2025-й инвестиционный доход Нацфонда составил около $8,7 млрд, или 15,1%. Цифры впечатляющие.
Напрашивается резонный вопрос: если у государства есть десятки триллионов тенге и десятки миллиардов долларов накопленного национального богатства, то почему значительная их часть продолжает работать, главным образом, на иностранных финансовых рынках, в то время как внутри страны сохраняется дефицит школ, больниц, дорог, инженерной инфраструктуры, качественного жилья и производственных мощностей? Именно этот вопрос и поставил глава государства. Именно поэтому я называю его заявление потенциально революционным.
Я говорил об этом ещё в 2024 году
Теперь позволю себе небольшое отступление. Публикуя в декабре 2024 года на Spik.kz статью «Национальный фонд РК: модель управления им нужно менять. Но как?», я исходил именно из этого противоречия. Я писал, что управление Нацфондом стало отражением дефектной рентно-олигархической модели неолиберального капитализма в Казахстане. Изначально рациональные функции фонда — сбережение и макроэкономическая стабилизация — впоследствии были деформированы.
Проблема заключается не в самом существовании этого финансового института, а в том, как мы понимаем национальное богатство. Если нефть принадлежит народу, то доходы от нее не могут рассматриваться как своеобразный священный резерв, к которому гражданам разрешено прикасаться лишь в исключительных случаях. Нацфонд — это не банковский сейф, который государство обязано охранять ради самого факта накопления. Это общественный капитал. И вопрос должен звучать не «можно ли тратить деньги фонда?», а иначе: как использовать национальное богатство, чтобы оно превращалось в долгосрочное общественное богатство? Это принципиально важно.
Неолиберальная сакрализация Нацфонда
В Казахстане сложилась своеобразная экономическая религия. Нельзя слишком много тратить; нельзя вмешиваться в рынок; нельзя направлять деньги государства туда, где якобы «рынок сам всё решит»; нельзя использовать накопленные нефтяные доходы для масштабного структурного преобразования экономики. Зато можно годами держать огромные средства в зарубежных финансовых инструментах и с гордостью сообщать о высокой инвестиционной доходности.
Но давайте зададим неудобный вопрос: что для Казахстана важнее – заработать ещё несколько процентов на американских облигациях и акциях или построить современные больницы, школы, железные дороги, системы водоснабжения, энергетические мощности и производственные предприятия внутри страны? Разумеется, это не означает, что весь Национальный фонд нужно завтра же ликвидировать и раздать. Такой подход был бы безответственным. Но между «ничего не трогать» и «проесть фонд» существует огромная территория разумной экономической политики. Именно её и необходимо освоить.
Президент фактически говорит о десакрализации фонда
В этом смысле заявление президента удивительно созвучно тому, что я писал более полутора лет назад. В январе 2025-го, развивая идею безусловного базового дохода, я отмечал: «Когда-нибудь базовый доход будет неотъемлемым правом каждого казахстанца. А на данном этапе необходимо развернуть дискуссию в обществе об источниках его финансирования. Уже сама такая дискуссия даст ряд косвенных преимуществ. Например, она приведет к десакрализации Национального фонда, который в нынешней неолиберальной модели не-развития используется господствующей плутократией для сохранения статус-кво и рентного характера экономики». (
И далее я предложил кардинально изменить саму философию использования нефтяной ренты: «Именно Нацфонд может выступить в роли главного источника финансирования доходов всех граждан страны, а не только «стратегических инвесторов» и 0,001% счастливчиков, как происходит сейчас». Обратите внимание: речь шла не о бездумном проедании фонда. Речь шла о перераспределении природной ренты в пользу общества. И это принципиально важное различие.
От ББД к «большой стройке»
Президент предлагает другой, но концептуально близкий механизм — использовать средства Национального фонда для масштабного строительства социальных объектов. На мой взгляд, здесь появляется возможность соединить две идеи: социальное перераспределение + инвестиции в производственный потенциал. Потому что строительство школы — это не просто бюджетные траты. Строительство больницы — не просто социальная статья расходов. Железная дорога — не просто инфраструктурный проект. Энергетическая система — не просто государственная инвестиция. При правильной промышленной политике всё это становится инвестициями в национальную производительность.
И здесь мы возвращаемся к главному вопросу: что делать с нефтяной рентой? Ответ критической политической экономии довольно прост: превращать невоспроизводимое природное богатство в воспроизводимое человеческое, инфраструктурное и производственное богатство. Вот что означает настоящее сохранение богатства для будущих поколений. Если мы оставим детям несколько десятков миллиардов долларов в зарубежных финансовых инструментах, но не оставим им современную инфраструктуру и промышленность, высокопроизводительные рабочие места, качественные системы образования, науки, медицины, то что именно мы для них сохранили? Финансовый портфель? Или отложенное экономическое отставание?
Именно здесь заявление президента Токаева приобретает более широкий смысл. Казахстан уже потерял десятилетия. В 1990-е и 2000-е годы мы практически полностью приняли философию laissez-faire. Государство должно было «не мешать бизнесу». Рынок должен был самостоятельно определить эффективную структуру экономики. Иностранные инвестиции должны были автоматически привести к технологической модернизации. Приватизация должна была повысить эффективность. Финансовая либерализация должна была обеспечить капитал для развития. А экономический рост от экспорта нефти должен был постепенно «просочиться вниз». Произошло далеко не всё из обещанного. Казахстан получил значительный рост ВВП. Но одновременно сохранил сырьевую зависимость, высокую концентрацию собственности, существенное региональное неравенство и слабую способность экономики создавать сложные национальные цепочки добавленной стоимости. Именно поэтому название моей книги — «Политическая экономия Казахстана: от неолиберальной догмы к социальной катастрофе» — не является литературной гиперболой. Это попытка описать политико-экономическую траекторию страны.
Наши доморощенные неолибералы любят говорить: «У Казахстана и так слишком большое государство»; «Государство слишком много тратит»; «Нельзя вмешиваться в рынок»; «Бюджет должен быть сбалансирован»; «Нельзя расходовать накопления»; «Частный сектор эффективнее государства». Но я хочу задать им свои вопросы. Где была эта эффективность, когда Казахстану понадобилась глубокая индустриализация? Где она была, когда десятилетиями сохранялась зависимость от сырьевого экспорта? Где она была, когда финансовый сектор рос быстрее промышленного кредитования? Где она была, когда миллионы граждан оказались в долговой зависимости? Где она была, когда государству пришлось создавать институты развития и финансировать инфраструктуру, потому что частный капитал не хотел инвестировать в долгосрочные проекты с высоким риском? И наконец: где находится эта легендарная эффективность рынка, когда речь идёт о строительстве школы в небольшом районном центре, водопровода в сельском населенном пункте или новой железнодорожной линии?
Президент снова говорит экономистам: нужна смелость
В январе 2025 года президент Токаев сказал: «Нынешнюю работу руководителей-экономистов оцениваю как посредственную. Слишком много риторики из лексикона международных финансовых институтов, мало конкретного дела». И потребовал «смелости при принятии решений». Что произошло после этого? Большая часть нашего экспертного сообщества продолжила говорить практически на том же языке: «инфляционное таргетирование», «фискальная консолидация», «дефицит бюджета», «рыночное ценообразование», «привлечение инвестиций», «конкурентоспособность», «улучшение бизнес-климата»...
Всё это важно. Но проблема в том, что этого недостаточно для развития. Можно бесконечно улучшать бизнес-климат и при этом оставаться экспортёром сырья. Можно бесконечно таргетировать инфляцию и при этом не решить проблему структурной инфляции. Можно привлекать иностранные инвестиции и одновременно позволять основной части создаваемой ими добавленной стоимости и прибыли уходить за пределы страны. Можно иметь красивую макроэкономическую статистику и при этом сохранять экономику, в которой огромное количество граждан живёт от зарплаты до зарплаты. Именно поэтому стране нужна не очередная косметическая настройка существующей модели. Нужна новая экономическая парадигма.
Неолибералы не заметили, что мир изменился
Парадокс заключается в том, что сегодня даже ведущие экономики мира отказались от той догмы, которую немалая часть казахстанских экономистов продолжает преподносить как истину в последней инстанции. США проводят промышленную политику. Европейский союз субсидирует стратегические отрасли. Китай десятилетиями использует государственное планирование, государственные банки и промышленную политику. Индия активно стимулирует производство. Потому что мир вступил в эпоху геоэкономической конкуренции.
И в этой конкуренции выигрывают не страны с самым «маленьким государством». Выигрывают страны, способные мобилизовать государственные ресурсы вокруг национальной стратегии развития. Поэтому слова президента следует воспринимать не как призыв просто увеличить государственные расходы (это было бы слишком примитивное прочтение). Главная задача — изменить архитектуру использования национальной ренты.
Нацфонд должен стать фондом развития и работать на три взаимосвязанные цели: социальный прогресс; инфраструктурная модернизация; индустриально-технологическое развитие. Если его средства направляются на строительство школ, больниц, университетов, научных центров, железных дорог, энергетики, водной инфраструктуры и современных промышленных объектов, они не «проедаются». Они трансформируются. Нефть превращается в человеческий капитал; газ — в инфраструктуру; минералы — в промышленность; финансовые активы — в национальные производственные активы. Вот это и есть настоящая диверсификация.
Продолжение следует.
Наша редакция участвует в партнёрской сети «Все СМИ».