Голощекин и Рыскулов: кто больше виноват в трагедии казахского народа?
Автор Бахыт Жанаберген
RU
KZ
EN
Великий перелом
Главное обвинение, предъявляемое Голощекину, связано с массовым голодом начала 1930-х годов, который привел к огромным человеческим жертвам и получил в Казахстане название Ашаршылык. Безусловно, на нем как на первом секретаре крайкома партии, оказывавшем ключевое влияние на политические и социально-экономические процессы в республике, лежит немалая доля ответственности за ту трагедию. Но насколько правомерно делать «крайним» только его? Почему вне поля зрения остаются другие деятели того времени, включая так называемые национальный кадры, участвовавшие в принятии решений на разных уровнях?
Большинство исследователей сходится на том, что к гуманитарной катастрофе, обрушившейся на СССР, привела форсированная коллективизация с параллельным раскулачиванием (или с ликвидацией байства, как в нашем случае). Плюс в Казахстане она наложилась на насильственную седентаризацию – перевод коренного населения с кочевого образа жизни на оседлый. Эти факторы, усугубившись большевистской бескомпромиссностью, если не сказать самодурством многих руководителей как в центре, так и на местах, привели в итоге к трагическим последствиям.
Попробуем, основываясь на содержании имеющихся в открытом доступе документов, разобраться, какую роль в проведении курса на коллективизацию сыграли две такие фигуры, как Турар Рыскулов и Филипп Голощекин, отношение к которым в сегодняшнем Казахстане прямо противоположное. Первого обычно вспоминают как едва ли не главного в тот период защитника казахского народа, имевшего смелость в марте 1933-го написать о его страданиях лично Сталину. Имя Рыскулова присвоено району в Жамбылской области, нескольким населенным пунктам, проспектам и улицам во многих городах, ряду учебных заведений, включая престижный университет «Нархоз», ему установлены памятники. Тогда как второго иначе чем преступником и даже одним из организаторов геноцида не называют – так повелось со времени выхода в 1990 году книги Валерия Михайлова «Хроника великого джута».
В начале декабря 1929-го на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) было решено создать специальную комиссию «для разработки вопросов о темпах коллективизации в различных районах СССР и о мерах помощи со стороны государства с соответствующим пересмотром принятого плана по годам». Руководить ею поручили Якову Яковлеву, которого спустя три дня назначили главой образованного тогда же Народного комиссариата (по-современному, министерства) земледелия, чьей целью стало «внесение единства в планирование и руководство сельскохозяйственным производством в масштабе Союза ССР». В состав комиссии вошли политические лидеры союзных республик и крупных регионов: от Казахстана – Филипп Голощекин, от Украины – первый секретарь тамошнего ЦК Станислав Косиор, от РСФСР, не имевшей своей отдельной Компартии, – Турар Рыскулов, к тому времени уже три года работавший заместителем председателя российского Совнаркома, и другие.
Разные позиции
Как явствует из архивных документов, рассекреченных и собранных в пятитомном издании «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939» (Москва, РОССПЭН, 1999-2006 г.г.), сам Яковлев и некоторые другие члены комиссии занимали относительно осторожную позицию, считая, что этот процесс следует осуществлять без излишней спешки, по мере создания необходимых условий. Их мнение разделял и Голощекин.
В частности, первый секретарь Средне-Волжского обкома ВКП(б) Мендель Хатаевич 21 декабря, докладывая о работе комиссии, сообщил: «Из Казахстана т. Голощекин не приехал, Сибирь тоже не приехала, они прислали телеграммы, в которых их предложение сводится к тому, например, предложение т. Голощекина, что мы можем сплошную коллективизацию провести при условии, если дадите дополнительно 180 млн руб. кредитов, многие тысячи тракторов и т.д.». Запрошенные руководителем Казахской АССР финансовые и материальные ресурсы требовались на создание, говоря по-современному, инфраструктуры для оседания казахских хозяйств и объединения их в коллективные: без такой подготовительной работы затея была обречена на провал.
Но в комиссии оказались и такие, кто считал иначе. По словам того же Хатаевича, «сторонники „больших темпов" говорили, что если взять установку т. Яковлева, то это будет на руку тем, кто хочет сдерживать (процесс обобществления – прим. авт.)». В итоге в проекте постановления от 22 декабря был предложен компромиссный вариант, который, тем не менее, не устроил Сталина. И здесь масла в огонь подлил Рыскулов: он направил в Политбюро ЦК ВКП(б) записку, в которой предлагал, во-первых, форсировать темпы коллективизации, а во-вторых, провести ее самым радикальным образом. Вот цитаты из этой записки:
«Совершенно ничтожно количество специальных колхозов по животноводству. К середине 1929 г. в колхозах (по РСФСР) было объединено меньше 1% от общего поголовья скота. Эти темпы развития коллективизации в районах специальных культур и скотоводства явно недостаточны, и не дать задания в постановлении Политбюро по этому вопросу было бы неправильно». (Здесь следует напомнить, что в состав РСФСР, где, по словам Рыскулова, нужно кардинально ускорить обобществление скота, тогда входила в том числе и Казахская АССР).
«Необходимо… весь последний абзац, начиная со слов: «при одновременном сохранении в данных условиях частной собственности...», исключить. Обобществлять только «товарный скот» (понятие растяжимое) — значит вообще затормозить обобществление скота, а давать категорическое указание вне всяких ограничений «сохранить в частной собственности мелкий инвентарь, мелкий скот, молочные коровы и т.д.» — значит тянуть события назад и дать явно неправильный лозунг». (Как видим, Рыскулов настаивал на том, чтобы в собственности сельчан ничего не осталось).
«Задача сохранения скота и увеличения его товарности лучше всего обеспечивается во всех отношениях лишь в условиях коллективного хозяйства. Что тут неблагополучно обстоит, видно и из того, что на заседании комиссии т. Яковлева давалась установка (которая, правда, не попала в проект резолюции) о том, чтобы выдавать крестьянам, обобществляющим скот, «премию», то есть революционный характер колхозов подменить сугубой «добровольностью» всего этого дела». (Иными словами, Рыскулов выступал против принципа добровольности при обобществлении скота и предлагал делать это «революционными» методами).
Партия сказала «надо»…
На основании имеющихся документов авторы сборника «Трагедия советской деревни…» пришли к следующему выводу: «вмешательство Сталина и Молотова, а также замечания Рыскулова, Шеболдаева (Борис Шеболдаев, первый секретарь Нижне-Волжского крайкома партии, – прим. ред.) и других «друзей» еще более ужесточили и без того жесткий проект комиссии Яковлева, в результате чего постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпе коллективизации и мерах помощи колхозному строительству» по существу ориентировало партийных и советских работников, местные органы на форсирование коллективизации и раскулачивания».
Бытует мнение, что Сталин ценил – во всяком случае в тот период – Рыскулова (их близкое знакомство состоялось еще в начале 1920-х, когда второй работал заместителем первого в Наркомате по делам национальностей РСФСР), прислушивался к нему. Если это было действительно так, то роль Рыскулова в том, что случилось тогда и чуть позже, когда затеянная по инициативе ЦК ВКП(б) кампания привела к катастрофе, становится особенно выпуклой. Что же касается Голощекина, то после выхода упомянутого выше постановления ему, как и другим руководителям нашей республики, партийным и хозяйственным чиновникам в областях, районах оставалось «брать под козырек» и выполнять директивы центра.
Понятно, что в желании угодить Москве они проявляли излишнее рвение, часто перегибали палку, принимали решения без учета местной специфики - это в итоге и привело к ужасным последствиям. Но на кого в данном случае ложится основная доля ответственности – на исполнителей, к коим относился Голощекин, или на организаторов во главе со Сталиным и деятелей вроде Рыскулова, которые предлагали высшему политическому руководству СССР действовать самым бескомпромиссным образом? Да, в марте 1933-го последний написал советскому вождю письмо, в котором описал бедствия казахского народа, но было поздно – самое страшное уже произошло.
К тому времени Голощекин оставил Казахстан – за месяц до письма Рыскулова его заменили Левоном Мирзояном, при котором республика начала выходить из кризиса, а затем и восстанавливаться от пережитого шока. Как водится, новый руководитель развернул кампанию с целью показать, до чего довел ситуацию его предшественник. Слово «голод» не произносилось, использовались выражения вроде «чрезвычайно тяжелое хозяйственное положение». Апогеем стал пленум крайкома партии, который состоялся в июле того же 1933-го и длился ни много ни мало шесть дней. В вину Голощекину вменялись «левацкие перегибы», «нежелание учитывать особенности Казахстана», «головокружение от успехов в области колхозного строительства», «грубейшие извращения ленинской и сталинской национальной политики»…
Впрочем, досталось и тем, кто сохранил места в руководстве республики. В частности, первый секретарь Западно-Казахстанского обкома партии Михаил Аммосов прошелся по второму секретарю крайкома Измухану Курамысову: «Казахстанской парторганизации хорошо известна его роль как соавтора Голощёкина в совершённых ошибках». Сам же Курамысов попытался оправдаться: «Из чего вытекали лично мои ошибки? Первым делом из того, что для меня авторитет тов. Голощёкина был очень велик, и в отдельных вопросах, когда я видел явные неправильности, у меня, как и у многих членов бюро, не хватало характера для того, чтобы отстаивать свою точку зрения».
С кого спрос?
На тот момент Голощекин занимал пост главного государственного арбитра при Совнаркоме (правительстве) СССР. Но, находясь в Москве, он внимательно следил за событиями в нашей республике – следил, как явствует из его писем, по публикациям в «Казахстанской правде», которую, видимо, выписывал. А после пленума крайкома, который подробно освещался в этой газете, Голощекин обратился к Сталину и Лазарю Кагановичу, секретарю ЦК ВКП(б), курировавшему в том числе процесс колхозного строительства, с пространным письмом, датированным 4 августа 1933-го.
В нем он высказал резкое возмущение теми нападками, которые организовал Мирзоян. Признавая свои ошибки, Голощекин в то же время заявил, что еще при нем крайком партии осознал их и стал активно выправлять положение: «В целом ряде районов мы распускали колхозы, раздавали обратно обобществленный скот… Но несмотря на все это, мы не преодолели падения животноводства, не преодолели грубых извращений по линии коллективизации и заготовок в аулах. Мы не побороли левацкие перегибы и произвол в районах, потому что аульные кадры оказались не нашими, действовавшими против нас, против партийной линии, против советской политики, в пользу баев и националистов». И т.д. А в конце письма Голощекин просил дать справедливую оценку его работе в Казахстане и «той бесцеремонно-неправильной критике», которой он теперь подвергается.
…У нас часто цитируют Сару Кэмерон, исследовательницу из США, которую трудно заподозрить в симпатиях к СССР и книга которой об Ашаршылыке, основанная на архивных документах, была переведена на русский и казахский языки. Но при этом стараются не упоминать ее слова о том, что роль Голощекина в той трагедии преувеличена и что стремление возложить ответственность только на него подогревается в том числе антисемитизмом (как известно, он родился в еврейской семье).
А еще Кэмерон сказала в своем интервью: «Обвинять одного человека – это упрощенный подход к сложной исторической проблеме… В том, что случилась такая катастрофа, виновны многие люди, начиная со Сталина в Москве и заканчивая партийными активистами в аулах, которые принимали непосредственное участие в тех событиях. Голощекин был радикалом и человеком, безоговорочно верившим в идеи коммунизма. Он мало знал казахское общество и считал нормальным использовать насильственные методы для достижения целей партии. Однако нельзя отрицать, что в некоторые решающие моменты он сопротивлялся наиболее безрассудным указаниям ЦК и старался максимально смягчить их разрушительный удар по казахскому обществу».
Примерно то же самое говорит итальянский исследователь темы голода Никколо Пьянчола: «Многие в Казахстане считают, что в казахском голодоморе больше всех виноват Филипп Голощекин. Да, он был проводником политики Кремля, но механизмы голода в Казахстане запускали другие люди. Я нашел в партийном архиве Москвы документы, которые показывают, что Филипп Голощекин пытался ограничить катастрофу. Делал он это вовсе не из-за гуманистических побуждений: возглавляемая им республика оказалась на грани экономического развала…».
С такими оценками можно соглашаться или не соглашаться, но они тоже имеют право на существование. Однако в сегодняшнем Казахстане их и другие подобного рода мнения стараются игнорировать, замалчивать – как и документально подтверждаемые факты, бросающие тень на репутацию казахских политических деятелей, вокруг которых старательно создается ореол героев и великомучеников…