Переселение, земля и власть: уроки имперского прошлого

До сих пор остается немало пробелов в изучении того, как переселенческая стратегия Российской империи меняла привычный уклад жизни казахов и какую роль в этом процессе играли местные административные органы. Восполнить их взялся коллектив ученых Института истории и этнологии имени Ч. Валиханова, который на днях презентовал монографию «Уездные управления степных областей Казахстана в реализации колониальной политики самодержавия (вторая половина XIX - начало XX века)». Рассказать о некоторых ее ключевых выводах мы пригласили главного научного сотрудника института, профессора Закиш Садвокасову.

Передел степи

Вопрос колонизации степных областей Казахстана остро встал в связи с отменой крепостного права в 1861 году. Стремясь ослабить напряженность среди русских крестьян из-за нехватки земли, царское правительство открыло для них «свободные» казахские степи. Легенды о пустующих просторах на далекой окраине Российской империи давали хлебопашцам большие надежды на получение землицы и лучшую жизнь. Они преодолевали огромные трудности и расстояния в сотни и тысячи километров, чтобы попасть сюда.

Но не только земля была главной целью заселения степных областей. Считалось важным распространение гражданственности и налаживание контактов инородцев с русскими. Как писал российский исследователь Дмитрий Васильев, «нельзя не признать полезным и необходимым водворение в степи русского населения, которое, принадлежа высшей расе, будет иметь благодетельное влияние на быт народа и подготовит его к полному соединению с Россиею».

Подчеркивалось, что в процессе близкого общения русских переселенцев с кочевниками те будут перенимать опыт обрабатывания земли и быстрее перейдут на оседлость, к чему постоянно стремилось царское правительство. Однако отдельные осведомленные чиновники отмечали, что они «имеют местами давно свое собственное земледельческое хозяйство и даже умеют орошать пашни, чему у киргизов выучились русские; киргизы при том давно живут в соседстве с русским населением, земледелие и его приемы они видят, и если не могут заняться ими, то мешает физическая невозможность или экономический расчет».

Настойчивость царских чиновников в деле перехода казахов от скотоводства к земледелию объяснялась вовсе не заботой об их тяжелом положении, а освобождением используемых ими территорий для бедных крестьян. «Необходимо, чтобы администрация (местная) позаботилась теперь о постепенном переходе киргизского населения к земледелию, ибо это единственный путь к тому, чтобы в степях образовались свободные земли, годные для переселенцев», - писали они. 

На начальном этапе власти пытались избегать разногласий, учитывать отличия в ведении хозяйства, быту, повседневной жизни, говорили о «крайней нежелательности стеснения скотоводства как главного промысла местного населения». Развивать колонизацию предлагалось в пределах уездных управлений и на землях «уступаемых русским». Дескать, при таких условиях можно было избежать конфликтов и неудовольствия казахов. Однако меры уступок сохранялись недолго. Вскоре они сменились притеснением, противостоянием, изъятием земель в пользу переселенческих участков и т.д. 

Само переселенческое движение тем временем приобретало стихийный характер: люди незаконно и самовольно уезжали из различных регионов России и оседали там, где считали нужным. Царское правительство не одобряло подобные действия. Опасаясь развития «вредной подвижности и бродяжничества в сельском населении», оно ввело уголовные наказания не только за переселение, но даже за подготовку к нему без разрешения - «виновные» подлежали аресту на срок от двух недель до трех месяцев. Но, несмотря на попытки регулировать этот поток, остановить его уже не представлялось возможным. Некоторые крестьяне оставались на приглянувшихся им землях, хотя изначально их путь лежал гораздо дальше.

Представитель казахской интеллигенции Алихан Бокейхан, опираясь на статистические данные, также указывал на рост числа переселенцев. Он отмечал невозможность остановить стихийное движение «на Ишим», «окрестности которого издавна славились своими угодьями, лучшими во всей Акмолинской области: прекрасной пахотной землей, заливными лугами, достаточным количеством леса и изобильными рыбой и дичью старицами (прежние русла рек) и озерами».  

Двойные стандарты

Негативные последствия земельной политики правительства не заставили себя ждать. Уже во второй половине XIX века участились случаи падежа скота и голода среди казахского населения. И они не были связаны с природными катаклизмами, а стали результатом сокращения земли для выпаса и нарушения традиционных маршрутов кочевания.

Масштабы бедствия становились все более внушительными. В частности, о голоде среди казахов в Тургайской области сообщалось в корреспонденции газеты «Московский Телеграф» за 1873 год. Некто Агапов «донес тургайскому областному правлению, что в части степи, вверенной его управлению, разбросаны на несколько верст трупы киргиз, умерших от голода, и что зловоние от этих трупов в жары сделалось нестерпимым, а потому в предупреждение заразы он просит распоряжения о высылке военных команд для погребения тел». «Весьма было бы полезно употребить на эту службу башкирский конный полк, который положительно бездействует. Кстати, башкиры-магометане отдали бы последний долг своим собратьям», - писал чиновник.

От Агапова - чужака, бесконечно далекого от бед коренного населения, - так и не поступило предложений о введении чрезвычайного положения, срочной помощи умирающим или снабжении их продуктами. Все его действия ограничились лишь циничным вызовом сил для захоронения трупов. На этом фоне его соображения по поводу привлечения башкир-собратьев выглядят особенно кощунственно…

Колониальные органы в целом медлили, и только в январе 1880 года военный губернатор Уральской области обратился с представлением о мерах содействия населению. Но за этим последовала долгая бюрократическая переписка. «Наконец средства были выделены в размере 150 000 рублей. И пока шли совещания, заседания, разговоры, от бескормицы пало 3 508 260 голов скота и осталось только 884 094 головы», - говорится в документах. Лишь в мае было решено создать специальную комиссию и направить ее в степь для помощи казахам, «разоренным от падежа скота, голодавшим от безработицы и невозможности произвести посевы».

Совсем иначе чиновники вели себя, когда речь зашла о голоде среди самих переселенцев. Они задействовали все возможные рычаги для оказания им помощи и предотвращения массовой гибели людей.

Сочувствуя их «вопиющей нужде», один из газетчиков призвал сибирское общество стать для них гостеприимным хозяином и оказать посильную поддержку. Он взывал как к имущим, так и к малоимущим: первых просил поделиться избытками, вторых - внести скромную лепту. Обращался даже к любителям драматического искусства с предложением устроить благотворительные спектакли и завсегдатаям игорных столов - отдать один выигрыш в пользу голодных и больных. «Любители нарядов, хотя один раз откажитесь от покупки цветов и погремушек; доброе дело лучше цветка украсит вас. Желающие оказать помощь, спешите, - такое дело не терпит отлагательств», - писал журналист.

Из столь огромной разницы в отношении к голодающим напрашивается лишь один вывод: гибель коренного населения была даже выгодна, поскольку способствовала освобождению земель для русских крестьян.

Притеснения и привилегии

Земельный вопрос с каждым годом обострялся. Переселенцы, занимая самые лучшие земледельческие участки, образовывали богатые и многолюдные станицы и вели себя там как хозяева. Традиционное ведение хозяйства казахов не учитывалось, их права и привычный уклад жизни повсеместно ущемлялись. К примеру, они не считали зазорным выкосить покосы кочевников, запустить свою скотину на их земли, растаскать летние постройки в период перекочевок, оправдывая свои действия тем, что жилища якобы оставлены без хозяев. Плюс ко всему вырубка переселенцами лесных массивов лишала казахские зимовки естественной защиты от буранов.

Из документов: «Киргизы гр.18, Таинчинской волости, кстау которых примыкают к землям Полтавского поселка, жалуются, что переселенцы, пользуясь своим численным превосходством, вытравляют киргизские пастбища и даже пашни. Если же киргизский скот пасется вблизи грани поселка, то нарочно загоняют его на свои земли, чтобы взыскать потом за потраву; рубят тал на земле киргиз, а те потом платят казне за порубку».

Осознавая всю сложность ситуации, уездные начальники старались следить за настроениями коренного населения для предотвращения возможных столкновений. Так, начальник Кустанайского уезда 31 декабря 1905 года в рапорте на имя военного губернатора сообщал, что путем осторожных расспросов волостных управителей, приезжавших для сдачи податей, бесед с простыми казахами и донесений отправленных в степь «секретных агентов» пришел к выводу, что там «пока не имеется никаких признаков, которые указывали бы на пропаганду со стороны киргиз к отделению киргизского народа от России учреждением особого киргизского царства».

Опасения властей относительно сепаратистских настроений среди казахов, страдавших от постоянных притеснений, являлись прямой реакцией на проводимую ими же политику. Среди документальных материалов имеется достаточно свидетельств того, что столкновения между пришельцами и коренными жителями нередко заканчивались убийствами. Тот же начальник подкрепляет свои выводы происходившими событиями: «Среди киргиз Кустанайского уезда существует в значительной мере озлобление против русских и, главным образом, против переселенцев, в особенности после нападения на аул Айтенева и после недавних убийств переселенцами киргиз Кзылбаева и Жильгильдина (рапорта мои: от 23 октября, 2 и 15 декабря сего года за №№ 7606, 8470 и 8367)».

А вот что вызывало осуждение со стороны русских чиновников, так это поведение переселенцев в повседневной жизни. Так, один из крестьянских начальников Степного генерал-губернаторства с чувством глубокого сожаления констатировал, что приезжие зачастую не по назначению тратили пособия, выдаваемые на хозяйственное устройство. С одной стороны, чиновник видел перед собой стоящего на коленях человека, вымаливающего деньги, с другой - его не покидало ощущение обмана, в чем он потом не раз убеждался, видя «как получившие ссуду с четвертными мелькали по улицам города Кокчетава». При этом «купцы, владельцы винных лавок, хозяева постоялых дворов категорически утверждали, что выдачи ссуд переселенцам - самые лучшие для них дни в году». Тем не менее колониальные власти, несмотря на злоупотребления, не оставляли прошения крестьян без внимания и продолжали выделять новые средства.

Не отставали от крестьян и казаки - другая категория пришлых людей. Причиной бедности некоторых из них также являлось расточительство. В праздничные дни на казаках и казачках можно было видеть суконные, плисовые, шерстяные и шелковые «обновы», которые мог позволить себе только состоятельный слой населения. Но часто подобное показное изобилие соседствовало с нуждой. Из документов предстает образ казака из разряда «непомерных щеголей», которого страсть к ненужным покупкам нередко лишала возможности приобрести по-настоящему необходимые вещи для хозяйства - оно «велось крайне небрежно и нерационально».

Приведенные примеры наглядно выявляют среди переселенцев категорию лиц, стремившихся без особых усилий получать субсидии от правительства и жить припеваючи.

Чужие на своей земле

В результате переселенческой политики и изъятия «излишков» земель в пользу казны содержать стада в прежнем количестве и качестве казахам стало крайне сложно. Газета «Приишимье» в 1913 году писала: «И это сущая правда. В данное время вы не встретите на ярмарках необузданных, полудиких, сильных степных лошадей. Выводятся для продажи полуоблезлые клячи, и лишь изредка можно заметить мало-мальски видную лошадь. Это ничто иное, как последствие пресловутого «отобрания», но они на этом не кончаются».

В итоге казахи начали искать для себя более благоприятные условия, переселяясь в Афганистан, а некоторые поговаривали об отъезде в Индию. Автор статьи под псевдонимом Наймит делился выводами: «Результатом применения «отбирательной» политики является полнейший упадок скотоводства и возможная эмиграция киргизского населения в Афганистан. Иных результатов от переселенческой неумелой политики едва ли можно было ожидать».

Другой стороной государственных мер по обеспечению землей крестьянства стали изменения в национальном составе некогда однородного населения региона. Если до середины XIX века в степных областях проживали в основном казахи, то к 1916 году картина резко изменилась. В отдельных уездах отмечалось стремительное сокращение численности коренных жителей на фоне роста числа мигрантов.

«Русское население преобладало в Омском – 72%, Кокчетавском – 73%, Уральском – 68%, Петропавловском – 61% и Кустанайском - 56% уездах, т.е. в черноземной полосе Степного края. Таким образом, северная граница когда-то бывшей «киргизской степи» значительно отодвинулась к югу и все пространство, находящееся севернее проектируемой южно-сибирской магистрали с явным преобладанием русского населения, теперь уже с полным основанием можно назвать «русской степью», - говорится в документах.

Да, колонизация степных просторов посредством захвата и изъятия земель, а также самовольного и официального переселения привела к желаемому для царского правительства итогу. Однако добиться быстрого перехода кочевников к оседлости ему так и не удалось. Как и не добилось оно сближения коренного населения с пришлым - их взаимоотношения носили напряженный характер. Крестьяне нередко проявляли агрессию к местным жителям в земельных спорах, а казахи, в свою очередь, видели в переселенцах главную причину своего ухудшающегося положения. Тем не менее уездные служащие, чаще других общавшиеся с казахами, принимали сторону русского населения...

Очевидно, эта тема тесно связана с процессами государственного строительства в независимом Казахстане. Определенная схожесть наблюдается между имперскими уездными управлениями и современными районными администрациями, а также между начальниками уездов и акимами районов. И это касается не только их места в структуре власти, но и роли в реализации государственной политики. Разумеется, более широкие выводы требуют учета природы власти и личных качеств людей, наделенных властными полномочиями. Примеры добросовестного служения интересам государства и, напротив, злоупотребления должностным положением, в том числе в корыстных целях, были актуальны как в прошлом, так и сейчас.